Чернов шагнул вперед, взял из руки Косуло микрофон так, словно это был вещдок.
– Зато я все помню, – сказал он тихо, и стало слышно, как кто-то в глубине зала кто-то откашлялся. – Белоруссия, тысяча девятьсот сорок второй год. Фашистская зондеркоманда по уничтожению деревень вместе с жителями. Я – один из жителей…
В гулкой тишине один из пионеров с барабаном выронил палочку, она глухо ударилась о паркет, но мальчик не наклонился за ней, боясь шелохнуться. Девочка с букетом спрятала лицо в цветах. Инга Хаимовна оглянулась на своих, приложила палец к губам, безмолвно требуя тишины, порядка и дисциплины, что бы ни случилось.
Первый секретарь наклонился к председателю исполкома, что-то шепнул, того подбросило, он уже поднял ладонь, привлекая внимание звукорежиссера, но тот застыл, глядя на Чернова.
Косуло стоял у стойки, улыбка на его лице уже превратилась в гримасу. Он смотрел куда-то на свет, не моргая. В третьем ряду какая-то женщина вполголоса произнесла: «Товарищи, что происходит?», но рядом на нее зашикали, попросили «тише».
Туманский в последнем ряду слегка повернул голову к выходу, встретился взглядом с Микитовичем. Подполковник подошел к Туманскому, наклонил голову. «За кулисами следи», – шепнул Максим. Начальник отдела кивнул и вышел. Валя сидела прямо, смотрела на сцену так, будто держала в руках скальпель, готовый к применению.
Чернов не отводил взгляда от зрителей. Выжидал, пока не стихнут последние шорохи.
– Я скажу просто. Без бумажек. Меня зовут Глеб Чернов. Я вижу этого человека второй раз в жизни, но помню его очень хорошо. Только раньше звали его не Иван Афанасьевич, а Тарас Игоревич. Тогда, в сорок втором, я еще мальчишкой был, подростком. Белоруссия. Деревня. Пришла зондеркоманда, та самая, что сжигала деревни вместе с людьми. И среди этой команды ходил он. Перед тем как браться за свое дело, надевал резиновый фартук. За это его у нас и прозвали Фартуком.
Гул прошел по рядам. Кто-то поднялся, тут же сел.
– Я видел, как он стрелял. Видел, как он резал. Не расскажу деталей, это нельзя слышать детям, но вы и так меня поняли. И это лицо я запомнил, потому что у страха память звериная. Годы спустя я думал, что его судили и расстреляли. Война закончилась, я демобилизовался, стал жить дальше. Но вот случайно открываю центральную газету, а там фотография. Он. Только зовут иначе. И уже герой. Журналист в своей статье пишет, что оборонял, наступал, освобождал…
Из первых рядов донесся голос:
– А почему вы решили, что это один и тот же человек?