Смородин крякнул, но промолчал. Графиня поджала губы. Федор отвернулся к стене, делая вид, что подметает.
— Да полиция завсегда так говорит! — раздался голос Николая. — Когда к себе вызывает! Свидетель, мол, ничего не бойся, пойдём спокойно! А на месте скажут, зачем на самом деле привели!
Рыжеусый городовой обернулся к нему.
— А ну тихо! — рявкнул он. — Много ты знаешь, как полиция говорит! Занимайся своим делом!
Николай втянул голову в плечи и замолчал.
Мы вышли на Суворовский. Шли молча. Я — впереди, городовые — по бокам, чуть позади. Прохожие оглядывались. Некоторые останавливались и провожали нас взглядами. Двое городовых при шашках, а между ними — молодой человек в потёртом сюртуке. Красноречивая картина.
С Суворовского свернули на Кирочную, с Кирочной — на Литейный. Здесь стало людно, и наша маленькая процессия перестала привлекать внимание. По Литейному громыхали конки, извозчики объезжали друг друга, расплёскивая лужи. Ветер нёс мелкий, почти невидимый дождь.
Здание окружного суда стояло на Литейном, в ряду казённых построек, — массивный четырёхэтажный корпус жёлтого камня, с колоннами по фасаду и высокими арочными окнами. Над парадным входом темнел имперский герб. У подъезда стояли несколько извозчиков; по ступеням поднимались и спускались люди в чиновничьих вицмундирах, адвокаты в сюртуках с портфелями, какой-то офицер с ординарцем.
Мы вошли через боковой вход. Длинный коридор с каменным полом, высокие потолки, запах бумаги. Стены выкрашены масляной краской в оттенок тёмно-зелёного, который встречается только в государственных учреждениях и нигде больше. На скамьях вдоль стен сидели какие-то люди — мужики в армяках, бабы в платках, мелкие чиновники с измятыми лицами. Кто-то дремал, кто-то тихо переговаривался.
Рыжеусый городовой провёл меня мимо нескольких дверей, остановился перед одной — обычной, без таблички — и постучал.
— Войдите! — раздался негромкий голос.
Кабинет оказался маленьким — два на три сажени, не более. Стол, два стула, шкаф с папками. Окно выходило во внутренний двор, и света давало мало. Горел электрическая лампа. На столе виднелся стакан остывшего чая с лимонной долькой.
За столом сидел человек в штатском. Лет сорока, с продолговатым сухим лицом и коротко подстриженными усами. Одет в тёмный сюртук, без мундира, без знаков отличия. Волосы гладко зачёсаны назад. Глаза серые, неподвижные, как у рыбы. Он смотрел на меня, не мигая. Неприятный взгляд. Смотрит, как на вещь. Как на документ, который можно перечеркнуть и выбросить.
— Дмитриев? — спросил он.