— Тише, — вопреки собственным словам, я встряхнул его чуть сильнее и, напрягая мышцы, начал поднимать. — Тише, Гордиян. Меньше эмоций. Ладно? — перекрыв собой вид на мертвых, я повторил: — Меньше эмоций. Пожалуйста…
Хапанув ртом воздух, Гордиян сипло выдохнул:
— Да… да… — и тут же закашлялся.
— Проклятье, — пробормотал я, решительно толкая старика назад и одновременно опуская его на нагруженные веревкой, продовольствием и инструментами костяные легкие нарты на широких полозьях.
Гордиян не противился, но как завороженный кривил и кривил шею, пытаясь снова увидеть вмороженные мертвые тела. Шепча ругательства, я укрыл его шкурами, развернул нарты и потащил их за собой по пустому широкому коридору, что шел в темноту. Стоящий на нартах фонарь с рычагом освещал небольшое пространство, отчего я, наклонившись вперед и налегая на ремни, шагал по самой границе света и тьмы, будто стремясь убежать во тьму от догоняющего света.
— Они… — слабо пробормотал Гордиян и снова хрипло кашлянул.
— Закутай лицо! — крикнул я, не оборачиваясь. — Дыши носом! Медленно и неглубоко!
— Зачем назад? Давай туда… дальше… я в порядке… в порядке я!
— Ага, — пробормотал я и снова чертыхнулся. — Ведь знал же! Знал! Дыши медленно! Дыхание ровное и спокойное!
Не холод губит здешних стариков, а чрезмерные физические нагрузки и яркие эмоции. Испуг, злость, азарт и даже внезапная большая радость… все это опасно. Им нужно вести размеренную и предсказуемую на многие дни вперед жизнь. Пусть скучновато, зато без пагубного для сердца и мозга перевозбуждения.
Мы вошли в бункер вчетвером. Через сорок метров уселся передохнуть самый крупный из сопровождающих нас луковианцев. Он продолжал улыбаться, но его неестественно расширенные глаза и странно громкий голос дали мне понять, что этого пора возвращать в промежуточный лагерь.
Второй сопровождающий прошел с нами пятьсот метров, если верить тоненькой ненадежной веревке, служащей нам нитью Ариадны в этом ледяном аду. Но затем он откровенно сдался, усевшись рядом с парочкой сплетенных трупов и… заплакав так, как это умеют делать только старики — беззвучно, деликатно, стараясь сдерживаться, но при этом от их плача рвалось на части сердце…
Заплутать я бы не смог при всем желании и через десять минут уже пропихивал вялого Гордияна в расширенную дыру в стене. Кричать не пришлось — нас уже ждали и старика тут же приняли, вытащив, подняв на ноги и тут же втолкнув под меховой полог теплой палатки.
— За мной не пускать! — рыкнул я, и незнакомый мне луковианец с лопатообразной заиндевевшей бородой торопливо закивал.