А потом я сделал еще один глоток горчащего, несмотря на сахар, чая и понял — да я же просто боюсь.
Вот в чем причина. Я боюсь не то что идти — я боюсь даже зайти в ставший братской могилой бункер. Еще пара минут и несколько глотков понадобились для определения причины моего страха — я боялся боли и смерти. И именно поэтому я был готов рискнуть всем снаружи, болтаясь на веревке в порывах ледяного ветра. А боюсь я по той простой причине, что последнее мое посещение подобного объекта закончилось догонялками с Ахавом Гарпунером. Я получил болезненные ранения, обморожение и едва не умер… И вот сейчас тот маленький трусливый «я», что живет в каждом из нас, подал свой тоненький едва слышный голосок, требуя впредь избегать подобных мест.
Стоило мне понять причину своего страха… и я резко успокоился. Губы сами собой изогнулись в легкой улыбке. Раз дело лишь в страхе, а не в более серьезной, но еще не понятой сознанием угрозе… это ерунда. Страх я преодолевать умею.
— Ты принял решение, — понял меня поднявшийся сюда Панасий Фунрич и облегченно выдохнул.
— Ага, — кивнул я, продолжая улыбаться. — Я принял решение. Мы заходим в бункер.
— Разумно…
— Экспедиция в вымороженный город продолжается, — улыбнулся я чуть шире. — Выдвигаемся через два часа.
— Тебе понадобится что-нибудь?
— Веревка, — машинально ответил я, погружаясь в столь же глубокие, как и недавно размышления, но на этот раз они были куда более конструктивными. — Мне нужна веревка и свет. Много света…
— Много света, — повторил Панасий и взглянул на остальных: — Вы слышали Охотника…
Старики зашебуршились, принявшись натягивать подсохшую одежду. А я продолжал потягивать остывший горчащий чай и прикидывать, какие именно сюрпризы может преподнести нам давным-давно вымерший бункер чужой цивилизации. Как ни смешно, но на ум приходили лишь различные удобства вроде горячего душа и не слишком удобных металлических скамеек — сказывался опыт прошлых вылазок…
— Господи, — выдохнул Гордиян и начал обмякать.
Я потянулся к нему, но подхватить успел уже у самого бетонного пола, где старик и застыл на коленях, вцепившись мне в руку и глядя перед собой. Зажатый в другой его руке дрожащий старый фонарик испускал упершийся в ледяную глыбу луч света.
— Тише, — пробормотал я, слегка встряхивая уставшего замороченного деда. — Тише, Гордиян. Им уже не помочь.
Странные дела творил этот лед, что порой казался пластичным. Вот и сейчас наплывший на мертвые тела в углу лед почему-то не помутнел, сохранив нереальную прозрачность. В результате луч фонаря легко проник в ледяную толщу и высветил четыре детских и одно женское тело. Мертвые сбились в кучу, сжавшиеся дети скрючились в одинаковых одеялах, приникнув к пытающейся обнять всех сразу женщине с распущенными длинными волосами. Так они и умерли. Трагичное ледяное полотно, что встретило нас в самый неподходящий момент — в момент истощения у Гордияна как физических, так и ментальных сил.