Корнев отвернулся от окна. Надоело это зрелище. Маршируют… ну и пусть маршируют. У него есть свои заботы. Его разведрота в этом цирке на плацу участия не принимала — у его бойцов сегодня по плану тактика на полигоне, а это означает, что пацанов ждёт грязь, пот и отработка штурма здания. При выполнении такой задачи нет места красивому строевому шагу. Вместо этого необходимы только инстинкты, рефлексы и мышечная память.
Вот что было тем самым зелёным болотом военного городка — вязкая, засасывающая в свою воронку рутина. Сегодня ты учишь срочника ходить строем, завтра он увольняется, взамен него приходит новый. И всё начинается заново. Всё будто идёт по кругу — бесконечно вращающееся колесо Сансары цвета хаки.
Барон провел рукой по короткому ёжику волос. Никаких потрясений, всё стабильно. Стабильно хреново, но хотя бы привычно. Корнев знал каждый куст на территории, каждую трещину на плацу, понимал любую интонацию в голосе комбрига. И эта незатейливая предсказуемость давала иллюзию безопасности. Ты точно знаешь, что будет завтра, через неделю, через месяц. Всё идёт своим чередом — зимний период обучения, летний период обучения, итоговая проверка. И так до самой пенсии. Ну, или пока печень не откажет.
Пожалуй, впервые за долгое время Лёха поймал себя на мысли, что он смирился. Смирился с тем, что останется здесь навсегда, среди этих панельных коробок, и в итоге превратится в такого же пузатого и вечно орущего майора, каким был их нынешний начальник штаба.
Старлей вернулся за стол. Мысли мыслями, а рапорт о пропаже мыла сам себя не напишет. Необходимо было придумать какую-нибудь правдоподобную историю, чтобы потом была возможность списать эти злосчастные три ящика мыла. Например, крысы съели. Мутировавшие сибирские крысы, страдающие острым дефицитом щелочи в организме. А что? Для штабных крючкотворов покатит. Они там в своих кабинетах и не в такую дичь верят…
Вечер опустился на гарнизон так же тихо и незаметно, как и всегда — просто серая хмарь за окном стала на пару тонов темнее, превратившись в непроглядную чернильную слякоть. На плацу зажглись редкие фонари, они отбрасывали жёлтый свет на мокрый асфальт, выхватывая из темноты многочисленные трещины.
Вернувшись из части в свою комнату в общаге, Корнев разобрал автомат Калашникова, разложил его части на столе рядом с уже приготовленными для чистки маслёнкой и ветошью. Корнев методично, с какой-то медитативной отстранённостью, чистил газовый поршень. Чистка оружия всегда успокаивала — металл не врёт, не пишет рапорты, не требует объяснительных. Автомат либо работает, либо его клинит — всё по-честному.