Миг, другой и запряженные в возы лошади тоже подверглись начавшейся панике стали вырываться.
Те вояки, которые уже переправились и оставались здесь перед нами как на ладони, тоже пришли в движение. Слаженности в их действиях я особо не видел. Не проходили они совместных тренировок. Да, некоторые десятки пытались строиться. Их руководители орали, перестраивали людей, но большинство пятились.
Выходило, что та масса всадников, что переправилась на правый берег сейчас размазывалась, не пыталась выстроить плотный строй и ударить по нам. Кто-то торопился назад, понимая: река не даст нам разогнаться и продолжить бой на левом берегу. Кто-то поворачивал коней выше по течению. Кто-то ниже.
На это я и рассчитывал. Там были устроены ловушки.
— Знамя! — Заорал я, что есть мочи, ощущая нарастающий боевой задор.
Левый берег реки Лопасня. Походные колонны московского войска.
С самого утра Якоб испытывал какое-то давящее неприятное чувство. Ощущение надвигающейся неведомо откуда беды, раздражало, злило. Да и вообще — творящееся в походном строю и всем войске не давало ему покоя.
Вестовых опять не назначили.
Он подумывал отправить своих французов в дальние дозоры, но, обдумав ситуацию, решил не делать этого. Войско все отчетливее превращалось не в армию, а в толпу, сражающихся за место у трона. Каждый сотник и прочий офицер как могли, пытались льстить и выслуживаться на словах, а не на делах перед царевым братом. И если он — швед, начнет лезть в эти игры, пытаясь убедить Дмитрия делать то, что нужно с точки зрения воинской логики — то точно навлечет на себя гнев всех этих русских.
Из головы не выходил тот парень.
Совсем юный гонец от этого самозванца Игоря.
Его повесили на рассвете. Но. Это невероятно. Человек шел на казнь с улыбкой на лице. Ему не было страшно. Казалось, он приносит себя в жертву ради какого-то общего, великого дела. Его трясло, это было видно. Тело подверглось истязаниям, но дух оказался не сломлен. Что же так повлияло на него? Почему этот юноша не отступился, не сломался? Неужто он настолько верил в того человека, которому служил?
Когда парню дали последнее слово. Все же этой традицией русские палачи не пренебрегли, он выкрикнул.
— Жизнь за Царя!
Сердце закаленного в боях шведа сжималось, а в душе клокотало какое-то давно забытое чувство. Он не понимал этого юнца. Не мыслил, почему этот человек расстался с жизнью с улыбкой на лице. Силился разобраться, но не мог. Лишь осознавал, что все больше хочет говорить с этим Игорем Васильевичем, человеком, ради которого другие готовы жертвовать собой и идти на смерть, улыбаясь ей. Претерпевать муки. Такое казалось невероятным.