Пара для Дракона: Секрет Попаданки — Алекса Рид

Мне казалось, я только-только закрыла глаза, как меня вырвали из объятий
тяжёлого, безсновидного сна. Стук в дверь был настойчивым, будто долбил не
по дереву, а прямо мне в висок. – Фрида! Открывай, солнце встало!

Голос Амеля. Сухой, деловой, без намёка на вчерашнюю теплоту. Я попыталась
зарыться поглубже в подушку, но стук повторился, уже громче. – Фрида,
если ты сейчас же не откроешь, я велю Марте выломать дверь. Нам пора. Я
с трудом открыла веки. За окном был тот самый предрассветный сизый сумрак,
когда мир кажется недоделанным и враждебным. В голове гудело, словно там
ночевал рой шершней. Я едва доползла до двери и открыла её.

Амель стоял на пороге, уже полностью собранный для дороги в практичном, тёмном
дорожном костюме, плащом через руку. Он окинул меня одним быстрым,
оценивающим взглядом, от спутанных волос до босых ног, и вздохнул. –
Даже служанки не смогли тебя разбудить. Ты что, всю ночь делала?

– Я не спала, – хрипло пробормотала я, потирая лицо. – Вроде совсем. – Это
заметно. У тебя двадцать минут. Одевайся и спускайся вниз. Поесть не успеем,
найдём, чем перекусить там.

Дверь закрылась. Я, как лунатик, поплелась к стулу, где Дороти аккуратно
разложила чистое платье – простое, но добротное дорожное, тёмно-синего
цвета, с длинными рукавами и шнуровкой на спине. Одевалась я на автопилоте,
пальцы не слушались, путались в шнурках. Спинальная шнуровка
всегда была для меня пыткой, а сейчас, с трясущимися руками и тяжёлой
головой, я и вовсе с ней не справлялась. В итоге получилось криво, слабо, и
верх платья откровенно болтался. Но времени не было. Я наскоро умылась
ледяной водой из кувшина, кое-как прибрала волосы и, чуть не споткнувшись о
собственные ноги, вышла.

Амель ждал в главном зале у массивных дверей. В руках у него была пара дорожных
сумок. Он посмотрел на меня, и его глаз медленно, с явным разочарованием,
скользнул от моих спутанных волос к корпусу платья. На его губах появилась
та самая саркастическая усмешка.

– Фрида, ты собираешься в поход или на маскарад в роли «утренней недоделки»? –
спросил он. – Твоя шнуровка, это преступление против портных и
элементарной физики. Подойди сюда.

– Сама справлюсь, – буркнула я, чувствуя, как от стыда и дурного сна
нагреваются щёки. – Позже. – «Позже» не будет времени. Иди сюда.

Его тон не допускал возражений. Я, покраснев ещё больше, неохотно повернулась к
нему спиной, ожидая, что он просто поправит шнурки. Но Амель действовал
иначе.

Он встал прямо позади меня, так близко, что я почувствовала тепло его тела
сквозь тонкую ткань моего платья. Его левая рука легла на талию,
зафиксировав меня на месте. Правая, на затылок, ладонью, и я невольно
подчинилась лёгкому, но неумолимому нажиму, наклонившись вперёд, опершись
ладонями о прохладную поверхность дубового столика. – Что ты… – начала
я, но голос пропал.

– Молчи, – тихо сказал он у меня над самым ухом, и дыхание коснулось кожи. – И
не двигайся.

Пальцы принялись за работу. Быстро, умело, без единого лишнего движения. Я
чувствовала, как он сначала полностью распустил мои жалкие узлы, как шнурки
скользнули, освобождая ткань. Потом, новое, ровное и уверенное движение. Он
стягивал шнуровку, начиная снизу, виток за витком. Каждое подтягивание
ощущалось всем телом, платье облегало меня, подчёркивая талию, поддерживая
грудь. Его пальцы иногда касались спины сквозь ткань, и от
каждого такого мимолётного прикосновения по спине бежали мурашки, совсем не
от холода… Блин. В комнате стояла полная тишина, нарушаемая только тихим
шорохом шнурков и моим собственным, участившимся дыханием, которов в тишине
казалось громче, чем должно быть. Я видела в полированной поверхности стола
наше отражение, его сконцентрированное лицо, склонённое над моей спиной, мои
широко раскрытые глаза.

Наконец, он завязал тугой, аккуратный узел где-то у самой шеи. Его руки
задержались на моих плечах на секунду дольше необходимого, сжав их слегка. –
Вот, – его голос прозвучал низко и как-то глухо. – Теперь ты хотя бы
не развалишься по дороге.

Я резко выпрямилась и развернулась к нему, отскочив на шаг. Сердце колотилось
где-то в горле. – Ты… ты извращенец! – выпалила я, от бессилия и
смущения пихнув его кулаком в грудь.

Он даже не пошатнулся, только ухмыльнулся, потирая затылок. – Извращенец –
это тот, кто позволяет своей спутнице путешествовать с таким бардаком, –
проговорил он. – Я просто привёл тебя в божеский вид. Идём, или мы
опоздаем на паром.

Паром «Серебряная чайка» был огромным, неуклюжим судном, больше похожим на
плавучий сарай, чем на изящное творение корабелов. Он громыхал, скрипел и
отчаянно вонял рыбой, смолой и влажным деревом. Я стояла на причале, сжимая
ручки своей потрёпанной сумки так, что пальцы побелели, и смотрела на эту
махину с открытым ужасом.

– Я… я никогда не плавала, – призналась я Амелю, который уже покупал билеты у
бородатого капитана. – Ничего страшного, – бросил он через плечо. –
Всегда есть первый раз. Главное с нужным мужчиной. Что у него за
намёки пошли!?

Он вернулся с двумя деревянными жетонами. – Нам повезло. Последняя
свободная каюта. Плыть около суток. Каюта оказалась крошечным
помещением с двумя узкими, привинченными к стене койками, маленьким столиком
и круглым иллюминатором. Я замерла на пороге.

– Нам… нам придётся спать в одной комнате? – спросила я, и мой голос прозвучал
жутко пискляво. – Это же неприлично! Амель зашёл внутрь, швырнул сумки
на нижнюю койку и снял плащ. – Свободных кают нет, Фрида. Придётся
потерпеть. Думаю, я в состоянии контролировать себя, даже если ты будешь
храпеть.

– Я не храплю! – автоматически возразила я, но протест был слабым. Альтернативы
не было. К вечеру на палубе развернулось нечто вроде праздника. Матросы
и немногочисленные пассажиры, в основном торговцы, сгрудились вокруг бочки с
элем. Кто-то достал дудку и барабан, заиграла простая, бойкая мелодия. Запах
жареной рыбы, табака и солёного ветра смешивался в странный, но не
неприятный коктейль.

Амель, прислонившись к борту, наблюдал за этим с лёгкой усмешкой. Потом
взглянул на меня. – Хочешь выпить? Эль здесь, говорят, неплохой.
Развеет дорожную тоску.

Я хотела отказаться. Сыграть роль скромной, благовоспитанной дамы, которую не
заинтересует такое грубое веселье. Но вид прохладной, пенистой кружки в
руках у смеющегося матроса был слишком соблазнителен. А нервы были натянуты
до предела. – Одну кружку, – сдалась я. – Только одну.

«Одна кружка» превратилась в две, потом в три. Эль был лёгким, хмельным, с
медовым послевкусием. С каждым глотком груз проблем как будто отступал,
становился легче. Я смеялась над глупыми шутками торговца специями, даже
попыталась притопывать в такт музыке, что вышло у меня крайне неуклюже.
Амель стоял рядом, пил свою единственную кружку и смотрел на меня с тем
выражением, которое я не могла расшифровать.

– Я никогда не видел такой девушки, – сказал он наконец, когда я, отдышавшись,
прислонилась к борту рядом с ним. – Какой? – спросила я, чувствуя, как
щёки горят не только от эля. – Которая может напиться дешёвым элем на
палубе грузового парома и выглядеть при этом…

Я фыркнула, отчего у меня пошла икота. – Видите, я не соответствую вашим
высоким стандартам. Я не леди. Я неуклюжая, пьющая архивариуска из трущоб. –
Ты ошибаешься, – его голос стал тише, но отчётливо слышным сквозь шум
веселья. – Именно такая ты и есть. И именно такая прекрасна.

Я не нашлась, что ответить. Мы молча смотрели на удаляющиеся огни столицы,
погружавшиеся в вечернюю мглу. Эль сделал своё дело, стены осторожности
рухнули. Мы разговорились. Сначала о пустяках, потом всё глубже. Я
жаловалась. На Тома, на свою неудавшуюся жизнь здесь. На то, как страшно
всегда чувствовать себя чужой.

– Я никогда его не любила, понимаешь? – сказала я, и слова лились сами, тёклые
и горькие. – Сначала было просто… удобно. Потом страшно. А теперь…
теперь я ему ещё и должна. Амель, до этого слушавший, кивая, резко замер.
Его взгляд стал острым, как клинок. – Долг? Какой долг? О чём ты,
Фрида?

Мозг, затуманенный хмелем, с ужасом просигналил об опасности. Я наговорила
лишнего. – Ничего, – махнула я рукой, пытаясь встать, но мир поплыл. –
Пустяки. Не твоё дело.

– Фрида, – он взял меня за руку выше локтя, крепко, но не больно. – Какой
долг? Он что, заставлял тебя подписывать что-то?

– Оставь, Амель, – я попыталась вырваться, но силы меня покинули. Всё
навалилось разом – усталость, алкоголь, страх. Слёзы выступили на глазах. –
Просто… уведи меня отсюда. Пожалуйста.

Он не стал больше давить. Молча, твёрдой рукой, он обнял меня за плечи и повёл,
шатающуюся, с палубы вниз, по качающимся коридорам, в нашу каюту. Помог
снять ботинки, уложил на нижнюю койку, накрыл шерстяным пледом. – Спи,
– коротко сказал он. – Утро вечера мудренее.

Он потушил светильник, лёг на верхнюю койку. Я лежала, прислушиваясь к скрипу
корпуса, к его ровному дыханию где-то над головой, и чувствовала, как по
щекам текут тихие, пьяные слёзы. Потом провалилась в тяжёлый, чёрный сон.
Амель Она наговорила лишнего? «Долг». Это слово резануло
слух, встало в мозгу красным, тревожным сигналом. Тот червь не просто пил её
деньги, он вогнал её в финансовую кабалу. Зачем? Чтобы привязать наверняка?
Или за этим скрывается что-то большее?

Она отвернулась к стене, её дыхание стало ровным. Я лежал наверху, глядя в
потолок, по которому ходили блики от воды за иллюминатором. Гнев, холодный и
тихий, змеёй скользнул по жилам. Я представлял, как нахожу этого Тома. Если
я его ударю, она меня возненавидит?

Она боится. Не просто его, а чего-то, что связано с ним. Чем ты её
шантажируешь, Том? Она умна, она живуча, но она загнана в угол страхом. Моя
задача, не просто найти Кларис и вернуть имущество. Моя задача – вытащить
Фриду из этой ямы. Расколоть этот орешек страха. Узнать правду, и тогда…
тогда посмотрим.

Я почти начал проваливаться в лёгкую дремоту, борясь с усталостью дня, когда
почувствовал движение внизу. Лёгкий скрип койки. Потом тихие, неуверенные
шаги. Я приоткрыл глаз, оставаясь неподвижным.

Она стояла посреди каюты, похожая на привидение, озарённое бледным светом луны
из иллюминатора. Выглядела потерянной и очень юной. Потом, не говоря ни
слова, она подошла к моей койке и… забралась на неё. Аккуратно легла рядом,
прижавшись спиной к моему боку, и устроилась, будто искала самое тёплое и
безопасное место.

Всё во мне замерло. Разум кричал, что это нарушение всех границ, что это
усложнит всё до невозможности. Но тело, сердце, какая-то более древняя часть
меня отреагировала иначе. Я осторожно, чтобы не спугнуть, повернулся на бок
и обнял её. Она вздохнула, глубоко и спокойно, и вся её напряжённая фигура
мгновенно обмякла, растворилась в этом объятии.

Она искала защиту. Островок безопасности в бушующем море её страхов. И, чёрт
побери, я дам ей это. Я буду этим островом. Пока она спит, пока она доверяет
мне настолько, чтобы лечь в мою кровать, я буду её защитой. Я
прижал её чуть ближе, уткнулся лицом в волосы, и закрыл глаз. Завтра будет
сложный день. Завтра будут вопросы, неловкость, отступление. Но сейчас, пока
паром качается на волнах, унося нас в неизвестность, у меня на руках спит
самое хрупкое и самое дорогое сокровище, которое только можно представить. И
я не отдам его никому.