Капустин смотрел на меня ровно. Умные глаза. Не добрые, не злые — просто внимательные. И то, что он не изменился в лице — хороший знак.
— Откуда знаешь про авиацию? — спросил он.
— Артиллерия — это подготовка. За подготовкой идут бомбардировщики. Всегда.
— Ты где это видел?
— Нигде не видел, товарищ старший лейтенант. Логика.
Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Я выдержал взгляд — спокойно, без напряжения. Именно так, как смотрят люди, которым нечего скрывать. Ну, почти нечего. Отвернувшись, Капустин потерял ко мне интерес и принялся командовать:
— С вещами из вагонов! Рассредоточиться вдоль насыпи справа по ходу движения, по одному с интервалом не меньше десяти метров! Личное оружие — при себе. Шинели, вещмешки — бросить, не тащить. Лечь и не вставать, пока не скажут!
Пока я подбирал свои вещмешок и винтовку, Капустин повернулся ко мне:
— Вообще такой приказ может отдать только командир эшелона.
— Командир эшелона сейчас, скорее всего, пытается выйти на связь с Брестом, — ответил я. — Спасибо, товарищ старший лейтенант.
Гул на западе стал заметно громче. Уже можно было различить отдельные удары — далёкие, но чёткие, как кто-то методично бьёт кулаком по столу где-то в соседней комнате.
Мы вышли за четыре минуты.
Я помогал — придерживал дверь, направлял людей словами: «не бегом, шагом, интервал, левее, ложись». Капустин работал с другого конца вагона. Мы не договаривались — просто делали одно дело и не мешали друг другу. Хороший знак номер два.
Тридцать семь человек легли вдоль насыпи. Справа — невысокий земляной вал, за ним редкий лес. Слева — поезд, длинный товарный состав, паровоз стоит, из трубы идёт пар. Впереди по дороге — узловая станция, до неё километра три, не меньше.
Я лёг рядом с Огурцовым. Тот молчал — лежал, уткнувшись подбородком в траву, и по лицу было видно, что происходящее ему не нравится, но он не из тех, кто говорит об этом вслух.
Небо было чистое. Голубое, почти белое у горизонта. Хорошая погода для авиации — я подумал об этом машинально, как думаешь о чём-то, что уже не изменить.
Красноармейцы лежали, но не понимали зачем — бурчали, крутили самокрутки, кто-то жевал сухарь, а Капустин смотрел на меня так, что я почти обрадовался, когда с юго-запада появился ровный, многоголосый, не похожий на гром, гул. Потом — точки над горизонтом, которые быстро становились силуэтами. Хейнкели — He-111, средние бомбардировщики, я узнал их по характерным эллиптическим крыльям. Шли девяткой, плотным строем, высота метров восемьсот, не больше. Шли на станцию.
Но сначала — отработка по составу.