— Когда? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим, механическим.
— Что?
— Когда они угасли, Тём? В какой момент? Когда ты меня разлюбил? Это случилось вчера? Месяц назад? Или ты год сидел со мной за столом, ел мою еду, спал в моей постели и уже ничего не чувствовал?
— Я не знаю, — он сжал пальцами переносицу. Карие глаза потемнели ещё сильнее. — Это не точка. Это долгий процесс. Я не могу назвать дату. Просто… я смотрю на тебя и вижу мать моего ребёнка. Друга. Родного человека. Но не женщину, от которой у меня замирает сердце. Прости.
— Не женщину, — повторила Яна одними губами.
— Ты встретил кого-то? — спросила она прямо.
— Нет. Клянусь тебе. Никого нет. Просто я больше не могу. Я не хочу тебя обманывать и не хочу тебя мучить. Лучше честно уйти, чем остаться и когда-нибудь сорваться в измену.
— Хорошо. Собирай вещи.
Май ворвался в город грозой и запахом сирени. Марк сидел на кухне и смотрел на часы. Двадцать два сорок семь. Тринадцать минут до одиннадцати. Тринадцать минут до того момента, когда она должна вернуться.
Только она не вернётся.
Он знал это, но продолжал сидеть. Продолжал ждать. Продолжал надеяться на чудо, в которое давно перестал верить.
«Может быть, она передумает, — шептал внутренний голос. — Может быть, она просто хочет меня наказать. Может быть, она вернётся».
Он знал, что это ложь. Но ложь была единственным, что у него оставалось. Знал по её глазам, когда она уходила сегодня утром. Знал по тому, как легко она собиралась. Знал по тому, как она даже не оглянулась.
Последний месяц был адом.
После отъезда тёщи Лена окончательно перестала играть в семейную жизнь. Она жила в своей комнате, уходила, когда хотела, возвращалась, когда считала нужным. Правила больше не работали, она просто делала что хотела. И он не имел права её останавливать. Сам отдал это право. Сам подписал этот приговор.
А он? Он сидел на кухне каждый вечер. Как пёс, который ждёт хозяина, хотя знает, что хозяин уже не вернётся. Ждал её шагов. Ждал звука ключа в замке. Ждал её голоса, который больше никогда не скажет ему:
«Я вернулась».
Он перестал включать телевизор, звук казался кощунством. Перестал слушать музыку, в ней ему чудились отголоски их прошлого. Только тишина. Только часы, тикающие на стене. Только его собственное дыхание, которое становилось всё тяжелее с каждым прожитым без неё днём.
Марк посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он перестал пить неделю назад, после того, как Паша нашёл его спящим на полу во второй раз. Сын ничего не сказал. Просто посмотрел. Этого взгляда было достаточно, чтобы убрать бутылку в шкаф и больше не доставать. Потому что в этом взгляде было то, что страшнее любых слов. Разочарование. Усталость. И жалость.