Они справились. Со всем справились. С безденежьем, с болезнями, с ремонтом, с бессонными ночами. А с этим не справились. С его идиотской идеей про свободу.
Марк закрыл глаза. Перед глазами стояла Лена — та, прежняя. Которая встречала его с работы, варила ужин, гладила рубашки, ждала. Которая любила его просто так. Которая верила. Верила в него. В них. В вечность.
Он убил эту веру своими руками. И теперь, когда он остался один, эта мысль жгла сильнее любого виски. Потому что винить было некого. Только себя.
Двадцать три пятьдесят пять.
Он встал, подошёл к её комнате. Дверь была открыта, она ушла и даже не закрыла. Будто ей было всё равно. Будто здесь больше не было ничего, что стоило бы беречь.
Марк заглянул внутрь. Чистота. Порядок. На стене висит портрет. Тот самый, который написал Сергей. Лена повесила его на видное место, будто хотела, чтобы он видел. Чтобы мучился. Чтобы понимал, что есть тот, кто видит её настоящую. Тот, кто любит её настоящую. Тот, для кого она не функция, а женщина.
Он смотрел на портрет и видел ту Лену, которую потерял. Живую, красивую, счастливую. Которую создал другой. Которую он сам отдал другому.
В груди закипало что-то страшное: смесь злости и отчаяния. Марк хотел ненавидеть её за то, что она счастлива без него. За то, что она улыбается на этом портрете так, как не улыбалась ему последние годы. Но ненависть не приходила. Была только боль. И пустота.
Он вошёл в комнату, снял портрет со стены. Поднял руку, чтобы швырнуть об пол. Разорвать. Уничтожить. Стереть этого чужого человека из их жизни.
И замер.
С портрета на него смотрели её глаза. Не обвиняющие. Не злые. Просто грустные. Будто она знала, что он здесь стоит, и жалела его. Будто говорила:
«Я всё понимаю. Но обратной дороги нет».
Марк опустил руку. Поставил портрет на место. Вышел, закрыл дверь. Не смог его уничтожить.
Он вышел из её комнаты и долго стоял в коридоре, глядя на дверь детской. Там спал Паша, тот, кто всё ещё верил, что отец сможет всё исправить. Тот, кто заслуживал лучшего отца. Марк подошёл, приоткрыл дверь, заглянул. Сын спал, свернувшись калачиком, подложив под щёку ладонь. Марк постоял, глядя на него, и тихо, чтобы не разбудить, прошептал:
— Я люблю тебя, сын. Прости, что я не уберёг нашу семью.
В спальню Марк не пошёл. Лёг на диване в гостиной, укрылся пледом. Пахло ею, совсем чуть-чуть, остатками духов. Он зарылся носом в плед и закрыл глаза. Представил, что она рядом. Что сейчас войдёт, ляжет рядом, обнимет. Скажет:
«Всё хорошо, я здесь».
Но вместо этого в голове крутилось: