Двое крепких мужчин в костюмах молниеносно скрутили несостоявшегося насильника, загнув ему руки за спину. Тот пытался вырваться, беспомощно дёргаясь в их железных захватах — увы, запугивать хрупкую девушку оказалось куда проще, чем противостоять двум профессионалам.
Самое пугающее заключалось в том, как легко это произошло. Без усилия. Без эмоций. Два человека в темных костюмах исполнили свой долг с холодной точностью — ни капли ярости, только отточенные годами движения.
Мой взгляд скользнул по их лицам в поисках хоть какой-то человеческой реакции — торжества или хотя бы злорадства, но ничего этого я не увидела. В них была сосредоточенная пустота, что для меня это конечно было необычным, но всё-таки я была рада, что они мне помогли (даже, если не по своей воле).
Взгляд мой невольно вернулся к тому, кто еще несколько минут назад был источником первобытного ужаса.Тело все еще дрожало мелкой, предательской дрожью — словно каждая клеточка помнила животный ужас, — но теперь несостоявшийся насильник вызывал лишь странную жалость. Он напоминал загнанного в угол чихуахуа, которая, исчерпав все возможности к отступлению, лишь оскалилась, сознавая собственную беспомощность.
Картина, представшая передо мной, смотрелась весьма комично, потому что двое крепких мужчин были намного выше тучного борова. Он все еще пытался предпринять попытки вырваться из захвата, но захват телохранителей был намного крепче его физических сил.
Когда у него не получилось одолеть соперников своими физическими возможностями, он начал им угрожать…
Голос, еще недавно низкий и внушающий страх, теперь сорвался на истеричный визг:
— Да вы знаете, кто я⁈ Я сын… — с возмущением кричал неприятный для меня тип до тех пор, пока ему не прикрыли рот, не дав договорить окончание его «угрозы».
Всегда презирала таких — этих вечных детей, готовых при первой же опасности прятаться за чужие спины. Никакой собственной значимости, лишь наглая надежда на чужое влияние.
Боров мычал и пытался сопротивляться, но в той букве «зю» ужа которой он находился, это было весьма сложно.
С почтительным восхищением наблюдала я за телохранителями. Ни тени эмоций на их каменных, невозмутимых лицах (холодок пробежал по позвоночнику). Ни отблеска злорадства или досады — лишь холодная, отточенная до автоматизма работа. Они подвели его к моему спасителю — тому самому, чей голос прозвучал для меня как спасение.
— Лев Аркадьевич, что прикажете с ним делать? — старший из телохранителей обратился к нему, и в его голосе читалась не только беспрекословная готовность подчиниться, но и глубокое уважение.