— Три!
В этот момент одновременно случились сразу несколько событий. Людмила широко открыла глаза и растерянным, недоуменным взглядом обвела все вокруг. В то же мгновение что-то гулко бахнуло неподалеку, словно бомба рванула, а со сводов зала посыпались мелкие камни, падая на головы собравшихся. Ребята, откинув портьеру в сторону, выбежали из своего укрытия.
И тут бахнуло во второй раз, на этот раз сильнее и ближе, да так, что пол задрожал под ногами, а на головы полетели уже камни покрупнее.
Кто-то крикнул во весь голос:
— Следопыты идут нас убивать!
Платону голос показался знакомым, он слышал его всего пару часов назад. Лако, собственной персоной. Он уже не стоял на помосте с короной в руках, а оказался в зале, быстро направляясь к выходу. Корона же высовывалась из просторного кармана его сюртука.
Крик подхватили, началась самая настоящая паника. Расфуфыренные дамы, важные, знающие себе цену господа — все кинулись искать спасение, сбивая друг друга с ног, с остервенением отталкивая соседей, прокладывая себе путь к двум выходам по обе стороны от помоста.
Именно поэтому ребятам повезло. На них попросту не обратили внимания. Тем более что взрыв раздался в третий раз, да так громко, что у Платона ненадолго заложило уши.
Но они преодолели уже две трети пути, отделявшие их от помоста и Милы, которая все никак не могла окончательно прийти в себя.
Кажется, из всех присутствующих не растерялась одна лишь Морозова. Один из небольших камней попал ей в голову и рассек лоб. Выступила кровь и тонкой струйкой стекала вниз по лицу, но старуха этого даже не заметила.
Она схватила Людмилу за руку и приказала ей:
— Сделай выбор! Черная горошина, возьми ее! Быстрее!
Девочка, все еще слегка одурманенная, послушно протянула руку.
И тогда Васко Синицын выстрелил из обреза. Он не целился в старуху, опасаясь зацепить Милу, он просто пальнул вверх, едва не попав в мечущихся кругами лютозмеев. Его выстрел никому не причинил вреда. Но Людмила вздрогнула от резкого звука и впервые посмотрела перед собой осмысленным взглядом.
На двух широких одинаковых блюдах, касавшихся друг друга каймой, лежали маленькие горошины. На каждом блюде — своя. Черная и белая.
Рука девочки, уже почти дотянувшаяся до черной горошины, замерла.
Старуха не выдержала и заорала, растеряв всю свою важность, весь напускной лоск:
— Бери же ее! Живо! Черная горошина!
И, видимо уже не доверяя сообразительности царевны, схватила ее правую руку в цепкий захват и потянула к нужному блюду.
Лютозмеи, наконец, сообразившие, что в зале находятся посторонние, спикировали вниз, целясь когтями в лица ребят.