— Никаких обид, — в его голосе звенят стальные ноты, — я просто пытаюсь понять, с чего ты взяла, что имеешь право решать за всех.
— Прости, совсем забыла. Это же твоя прерогатива. Это ты у нас великий и ужасный. Царь! Захотел — поманил, захотел — дома на цепь посадил, захотел — прогнал.
— Не передергивай.
— Даже не думала. Просто, поясни мне бестолковой, почему я должна была тебе сказать об этом? Ты меня выкинул, как ненужный хлам, растоптал и свалил к своей прекрасной идеальной Вобле. Я была тебе не нужна. Разве не так?
— При чем здесь это?
— Притом, дорогой мой, что гордость не только у тебя есть.
— Значит, дело в гордости?
— Не только в ней, — сокрушенно качаю головой, — а в том, что между нами было все кончено, и я не собиралась сохранять даже намек на связь. А если бы ты узнал про Макса…все было бы иначе.
— Было бы, — соглашается Барханов, и меня передергивает от того взгляда, которым он меня награждает.
Я не уверена, что хочу слышать его вариант ответа, но все-таки спрашиваю:
— И чтобы тогда было? Ты бы растекся сладкой лужицей у моих ног, умиленно улыбался и разговаривал с моим пузом? Сомневаюсь. А может, потащил бы меня на аборт? Я скорее бы тебя загрызла, чем позволила это сделать. Или попытался бы отобрать ребенка?
В ответ на последнее предложение, слышу весьма отчетливый рык.
— Что я такого сказала? Ты же богатый, как демон. У тебя везде подхваты и связи. Нажал бы, где надо и все, — говорю, а саму трясет от мысли, что он действительно запросто может так сделать. Даже сейчас, — А что, отличный вариант? Забрать сына, принести в свой идеальный дом, к идеальной женщине, которая воспитала бы из него идеального гражданина, даже не заработав ни единой растяжки на своей идеальной заднице. Все как ты любишь.
Он сейчас точно меня прибьет, но я не могу остановиться:
— Правда, не факт, что тебя бы устроил этот ребенок. Он вообще не идеальный. Шумит, хулиганит, портит все, до чего может дотянуться. А когда совсем маленький был — день-ночь путал, не спал. Орал. Да еще полные подгузники добра. Ты бы его, наверное, обратно вернул. Со словами: невоспитанный, бестолковый, весь в мать, — во мне кипит. Я выплескиваю все, что накопилось, и даже не замечаю, как по щекам текут слезы.
— Ты утрируешь.
— Нет, Демид. Я просто говорю то, что думаю.
— Ерунду ты думаешь.
— Не-е-ет, — тяну с кривой усмешкой, — Ты в прошлый раз наглядно показал, что должно быть или так, как хочешь ты, или никак. Других вариантов нет. Поэтому спрашиваю, что ты собираешься теперь делать. К чему мне готовиться?
С виду я смелая, внутри — перепуганная мышь, которая помирает от страха. Он недосягаемо высоко, а я простая девчонка, вчерашняя студентка, у которой за душой ничего. Если захочет — сомнет.