Дверь опускалась вниз, превращаясь в импровизированный трап.
Я толкал изнутри. Старик тянул снаружи.
Самолёт под нами продолжал медленно погружаться в трясину.
Дед, как оказалось, был не один, рядом крутился ещё какой-то пацан лет двенадцати. В болото он не лез — боялся. Стоял на краю, прыгал с кочки на кочку, знал, где земля под ногами твёрже.
Я протиснулся через образовавшийся проём двери и плюхнулся в болотную жижу. Ушёл почти по грудь. Старик же стоял по пояс и не проваливался. Как он держал равновесие, я не понял. Видимо, ступал только по каким-то ведомым ему местам, подводным кочкам, которые обычному человеку не видны.
Он схватил меня за ворот и резко дёрнул.
— Куда ж ты, малахольный, в самую трясину-то прыгаешь? Вон, к берегу давай, к берегу!
Я закашлялся, хлебнул мерзкой болотной воды, тут же, отплёвываясь, спотыкаясь, выбрался на более твёрдую землю. Упал на твердь, в травку, отдышался.
Позади самолёт, пуская пузыри, медленно уходил в болото. Одно крыло уже утонуло. Корпус чуть повернулся, вот и второе крыло поднялось вверх, будто вытянутая рука, словно он просил помощи.
— Спасибо, — выдохнул я.
— Да на здоровье, — буркнул дед.
Я, наконец, разглядел наших спасителей внимательнее.
Дед — в самотканной льняной косоворотке, подпоясанной верёвкой, в безразмерных льняных штанах. Пацан — в длинной рубахе почти до пят, подпоясанной ремешком. Картина была такая, будто я шагнул эдак примерно в позапрошлый век.
И на минуту в голове зажглось: а что если это правда так?
— Скажи, отец… А год-то сейчас какой? — спросил я, подозревая неладное.
— Известно какой, — усмехнулся старик. — Какой вчерась был, такой и нонче.
Ответ, конечно, исчерпывающий.
Я решил зайти с другой стороны.
— А кто в России самый главный, отец?
— Бог самый главный. И не токмо в России-матушке, а во всём мирУ, — перекрестился дед.
Перекрестился ещё так странно. Не тремя пальцами, а двумя перстами.
— Это староверы, — сказала Иби.
— Какие ещё староверы? — мысленно спросил я.
Иби коротко объяснила мне про потомков отшельников — ещё тех, что не приняли реформу Никона. Тогда их преследовали, ну а теперь — теперь они жили по укладу своих предков, стараясь с современным государством не связываться и надеясь, что и оно за это оставит их в покое.
— А, вот оно что… — пробормотал я.
И всё-таки продолжал ещё озираться, ища подтверждение, что почти уже канувший в пучину самолет — не единственная примета современности. Тут я заметил на запястье старика часы. Электронные. Из девяностых, конечно, а вовсе не смарт, но всё же вполне современные.