Есть. Пошла трещина. Ещё раз… Ещё… Стекло покрылось сеткой.
Ну же! Я приложил окно обухом изо всех сил. Иллюминатор сдался. Фрагменты вывалились наружу, в мутную зеленую жижу.
Внутрь хлынул влажный болотный воздух.
— Быстро! — крикнул я.
И снова подхватил Ингу.
— Мы не успеем! — сказала Иби. — Самолёт погружается быстрее!
— Успеем!
Жижа уже добралась до уровня пола.
Самолёт накренился ещё сильнее. Он продолжал уходить вниз, медленно, но неумолимо. Пол уже был под углом, жижа вот-вот готова была политься внутрь через разбитый иллюминатор. Я подхватил Ингу на руки и попытался протиснуть её в узкое отверстие.
Окно оказалось слишком маленькое.
Я толкал её вперёд, упирался плечом, чувствовал, как металл режет ладони.
— Давай, давай…
И тут в проёме показались чьи-то руки.
Сухие, жилистые, с тёмной, обветренной, как кора дерева, кожей.
— Шибче, шибче толкай, — прохрипел пожилой голос снаружи. — Поторопись, сынок, утянет ить тебя трясина.
Бородатый старик, крепкий, как пень столетней лиственницы, стоял на нашем крыле и заглядывал внутрь салона.
Я подал ему Ингу. Он подхватил её, вытянул наружу.
Несмотря на седую бороду, возраст и невысокий рост, силы в нём оказалось предостаточно. Да и Инга за то время, что лежала без всякого движения, сильно похудела. Лёгкая стала.
— Есть! — услышал я.
Теперь моя очередь. Я рванулся к иллюминатору. Просунул голову, но плечи застряли.
Ах ты! Почему-то мне казалось, что пролезу. На адреналине картинка искажается — тело кажется меньше, сильнее, быстрее.
Попробовал еще. Но нет. Черта с два! Бесполезно. Плечи не проходили.
— Иби! Нужно разбить лобовое стекло! — выкрикнул я.
— Нет, Егор. Оно рассчитано на столкновение с птицами на высокой скорости. Даже удар автомобиля выдержит. Это бесполезно.
Самолёт снова качнуло. Жижа поднялась выше и полезла через край проема, закапала в салон.
Я рванул к двери. Бух-бух — долбил по ней топором.
— Я пытаюсь открыть! — нервно говорила Иби. — Пытаюсь подключиться к системе, но не получается. Электроника повреждена.
Её голос звучал испуганно. Она старалась меня подбодрить, но каждое слово только подчёркивало — всё плохо, и ничего с этим не поделать.
Я же не останавливался.
Ударил по креплениям двери. По шарнирам.
Топором рубанул по какому-то жгуту проводов. Искры брызнули в лицо, запахло палёной изоляцией. Что-то зашипело — возможно, гидравлика, я не знал точно.
Дверь дёрнулась. Пошла.
— Есть! — выкрикнул я.
— Толкай! — донёсся голос снаружи. — Толкай, тебе говорю!
Руки деда вцепились в край двери. Он стоял уже по пояс в болоте, но держался, как вкопанный. Как ему это вообще удавалось и надолго ли, я предпочитал пока не думать.