— Я… — мой голос сорвался. Я попытался сформулировать это логически, отстраненно, но слова выходили наружу голыми, лишенными всякой защиты. — Я уже дал. Той, что была первой. Я уже… — я закрыл глаза, сдаваясь окончательно. — Я люблю Яну. Именно Яну. Не демона. Не силу. Не загадку. Ту девушку, которая боялась, но шла вперед. Которая искала тепла в этом холодном мире. Которая, даже будучи тюрьмой для чудовища, оставалась человеком.
Признание, произнесенное вслух в этом месте, где царила вечная, безразличная ясность, казалось самым безумным поступком в моей бесконечной жизни. Но оно также принесло странное облегчение.
Старец смотрел на меня, и в его вечно меняющихся глазах я увидел что-то похожее на одобрение. И на жалость.
— Тогда путь твой ясен, мальчик мой, — сказал он мягко. — Не строй ей клетку из договоров. Не предлагай паритет, как сделку. Предложи любовь. Твоя любовь к одной может стать мостом для другой. Может стать той самой силой, что удержит баланс. Но помни: ты будешь целовать губы, в которых живет крик, способный уничтожить миры. Это не будет покоем. Это будет вечной войной на одном квадратном сантиметре души. Твоей и ее. Готов ли ты к этому?
Я открыл глаза. В них не было ни сомнений, ни страха. Только решимость, выкованная из осознания простой, ужасающей истины.
— Готов, — сказал я. — Потому что альтернатива наблюдать, как она гаснет. А этого я не вынесу.
Старец кивнул и начал медленно таять, растворяясь в свете своего сада, оставляя меня одного с тяжестью выбора и с крошечной, теплой искрой надежды в ледяной груди.
— Тогда иди, властитель. Иди и заключай свой самый ненормативный, самый безумный договор. И да помогут тебе силы, которым нет дела ни до логики, ни до порядка. — Его последние слова донеслись уже как шепот из самой ткани реальности. — Силы, которые даже нам, древним, кажутся странными и необъяснимыми.
И я отправился назад. Не в библиотеки. Не к своим схемам. К ней. С пустыми руками, но с единственным, что теперь имело значение. С ответом, который был не в архивах, а во мне.
Воздух в Улье был другой.
Я чувствовал это еще за километр, когда возвращался с ответами. Он был спертым, чужим, пропахшим железом и страхом. Мои подданные. Они визжали. Визжали от боли и ярости, и этот вой врывался мне прямо в череп.
— Что… — выдохнул я, делая последний шаг сквозь разрыв в открывшимся портале. — Да что здесь, произошло?!
Улей горел. Буквально. Стены центрального зала, которые я полировал десятилетиями, были в копоти и трещинах. В воздухе висела взвесь из пепла и разорванных тел. Мои воины, их тела валялись грудами переломанных хитиновых доспехов. А над всем этим великолепием реяли знамена соседних Царьков . Кса’артуг и его шавки.