Его пальцы сжали мое лицо. Другая рука высекла в воздухе печать — ослепительную, болезненную для взгляда. И он впечатал ее мне в рот.
Магический кляп. Не ткань, а немота, облеченная в форму. Ощущение ледяной, непроницаемой пробки, вбитой прямо в гортань.
Звук… оборвался.
Резко, как будто перерезали горло самой тишине.
Наступила оглушающая, давящая тишь. Трещины на стенах перестали расползаться. Пылящий воздух замер. Но последствия были налицо: комната, некогда безупречная, теперь выглядела как после бомбежки, залитая призрачным светом угасающих трещин.
Я была скована. Заглушена. Но не сломлена.
Я билась в путах, сотрясаясь от беззвучного рыка. Мои новые, горящие углями глаза, были полы такой ненависти, такой обещающей мести, что, казалось, они могли прожечь дыру в самой пустоте. Я выгнулась, пытаясь разорвать сковывающую тьму, издавая лишь хриплые, захлебывающиеся звуки сквозь магический кляп.
Арсанейр стоял надо мной, дыша редко и тяжело. На его безупречном лице впервые читалось нечто, похожее на усталость. Напряжение. На страх.
Он смотрел на меня, на это разрушенное помещение, а потом его взгляд упал на мои безумные, полные обещаний глаза.
В тишине, нарушаемой только моими яростными попытками вырваться, прозвучал его голос, тихий и полный леденящего душу осознания:
— Ты. Чудовище даже для преисподней, Аня.
Арсанейр
Пространство, в которое я ее переместил, было не комнатой. Не покоями. Это была ниша.
Ячейка в самой толще Улья, где реальность была сведена к абсолютному минимуму: шесть идеально гладких плоскостей из глухого камня, лишенного даже намека на отражение. Ни звука. Ни света, если я его не вызывал. Только холод, пронизывающий до костей, и давящая тишина, в которой слышен лишь гул собственной крови. Или то, что ее имитирует. Сюда я помещал то, что не поддавалось классификации. То, что было опасно не действием, а самим фактом своего существования.
Аня была именно таким фактом.
Я стоял за пределами ячейки, наблюдая через прозрачную, но непроницаемую для воли мембрану. Она лежала на каменном полу, скованная путами из сгущенного мрака. Кляп все еще держался, синяя печать пылала на ее губах. Она не билась больше. Просто лежала, уставившись горящими угольями глаз в потолок. Ее дыхание было поверхностным, почти незаметным. Внутри этого изможденного тела бушевала война, которую я не мог увидеть, но мог представить. Борьба за контроль. Борьба за существование.
Чудовище. Мое собственное слово висело в воздухе, тяжелое и бесполезное.
Я отвернулся. Мне нужны были не эпитеты, а алгоритмы. Не эмоции, а решения.