Я посмотрела на часы. Шесть. До встречи — целый час. Целый час думать об их словах или готовиться. Повторить матан на всякий случай. Чтобы блеснуть.
Он мой, — упрямо подумала я, выходя на улицу.
Они просто сволочи. А он увидел во мне что‑то настоящее.
Но почему‑то по спине снова пробежали те же мурашки, что и от его прикосновения. Только на этот раз они были ледяными.
Библиотека в семь вечера была пустынна и тиха, пахла пылью, старыми книгами и моей собственной идиотской надеждой. Я пришла на десять минут раньше, перебрала кучу вариантов, как сесть. Напротив, рядом, подальше. В итоге вжалась в угол у окна, положила перед собой конспекты и стала ждать, чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле.
Он появился ровно в семь, не секундой позже. Нес два бумажных стаканчика. Шел неторопливо, уверенно, как хозяин этой тишины. Увидел меня, и та самая, чертова, полуулыбка тронула его губы.
— Привет, спасительница, — поставил передо мной чай. — Бери, пока не остыл.
— Привет, — мой голос прозвучал сипло. Я сглотнула. — Спасибо.
Он сел не напротив, а рядом, так близко, что его колено почти касалось моего. От него пахло тем же холодом, деревом и чем‑то неуловимо дорогим. Мой мозг отключился. Рациональная часть сдалась под натиском этого запаха.
— Ну что, показывай, где у тебя загвоздка, — я открыла тетрадь, стараясь смотреть на формулы, а не на его руки. Руки были красивые, с длинными пальцами, без колец.
— Везде, — он хохотнул тихо, по‑дружески. Его плечо коснулось моего. — Шучу. Вот этот бред про пределы. У меня в них какая‑то абсолютная слепота.
Я стала объяснять. Медленно, четко, водя ручкой по бумаге. Он наклонился, чтобы лучше видеть, и его волосы почти касались моей щеки. Я говорила о пределах, а сама думала о том, как бы повернуть голову на миллиметр, чтобы почувствовать это прикосновение.
— Понял, — сказал он вдруг, откидываясь на спинку стула. — Ты гениальна. Серьёзно.
— Да ну, просто много занимаюсь, — я почувствовала, как краснею. Глупо. Идиотски.
— Это и есть гениальность, — он взглянул на меня, и в его глазах было то самое тепло, ради которого я, наверное, и согласилась бы на всё. — Большинство-то ленивое говно. А ты нет.
От его грубой лексики внутри что‑то ёкнуло сладко и запретно. Он говорил со мной как с равной. Как с той, с кем можно не церемониться.
Так и пошло. Мы встречались в библиотеке два, иногда три раза в неделю. Он всегда покупал чай. Всегда садился рядом. Иногда, когда уставал, перекидывал руку на спинку моего стула, и мне казалось, будто он обнимает меня. Иногда шутил, и его смех, низкий и немного хриплый, становился для меня лучшим звуком на свете.