Его улыбка сальная, противная, а взгляд крошечных свинячих глазок тут же оценивает мою фигуру.
— Виктор, друг мой, — он хлопает Львова по плечу. — А это кто у тебя? Что за прелесть? Новая помощница?
Его пальцы жирные и влажные касаются моей обнаженной спины. Я замираю, чувствуя, как по коже бегут мурашки от омерзвения.
Всё происходит за долю секунды.
Виктор не двигается, но воздух вокруг него буквально раскаляется, его лицо становится маской из чистого льда.
— Убери руку! — его голос тихий, но он режет общий гул как лезвие. — Быстро!
Богач замирает с глупой ухмылкой.
— Да ладно, Витя, я же просто…
— Ты прикоснулся к тому, что принадлежит мне! — Львов перебивает его и каждое слово падает, как стальная гильотина. — Без моего разрешения повторишь, лишишься руки. Понятно, Вася?
Вокруг воцаряется мёртвая тишина.
Василий бледнеет, тут же отдёргивает от меня руку, словно его обожгло.
И тогда Виктор поворачивается ко мне.
Его движение плавнве, полное хищной грации.
Мощная ладонь ложится на мою талию, притягивая меня к себе так плотно, что я чувствую тепло его тела через шёлк.
Жёсткий, собственнический, демонстративный жест от чего-то в душе разливается облегчение.
— Извини, дорогая, — его голос теперь мягок, как яд, но его глаза устремлённые на Василия, всё ещё ледяные. — Здесь иногда забывают о правилах приличия.
Он не отпускает меня до самого конца вечера.
Его рука на моей талии — это и клеймо и защита.
Все видят это, все понимают, и я принадлежу ему.
После фуршета мы возвращаемся в лимузин.
Водитель открывает дверь, я ныряю внутрь, сжимаю ткань платья пальцами.
Ничего не понимаю, что это вообще было.
Львов молчит, это молчание страшнее любого крика.
Машина трогается, и внезапно его пальцы впиваются в моё запястье. Резко, больно. Виктор разворачивает меня к себе.
Его лицо свещено неоновыми вспышками города, глаза горят тёмным первобытным огнём, в них нет ни льда, ни расчёта, только чистая, не обузданная ярость.
— Никто, — его голос низкий хриплый от сдерживаемой ярости, он приближается так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах, оно обжигает. — Слышишь меня? Никто не имеет права прикасаться к тому, что принадлежит мне. Никто.
Его взгляд пылает, в нём столько дикой животной власти, что у меня перехватывает дыхание, я ненавижу его, боюсь его, но внизу живота вспыхивает крошечное предательское пламя.
Глава 6
Злата
Воскресное утро застает меня в состоянии разбитой, взвинченной тишины.
Виктор дома, я чувствую его присутствие в каждой молекуле этого стерильного воздуха, и понимаю, что привыкаю.