С того момента я поклялся, что всегда буду защищать эту улыбку на ее лице. Потому что когда она улыбается, она – полная противоположность меня: сияющая, невинная, не несущая того груза, который давил на меня с самого детства.
— Ты наконец-то очнулся.
Я напрягаюсь, боль в боку меркнет по сравнению с напряжением, которое в одно мгновение сковывает мои плечи.
Ярослав всегда оказывает на людей худшее воздействие. Едва заметная улыбка, появившаяся на лице Али, исчезает, а врачи выстраиваются в линию, и затем выходят один за другим.
— Ничего серьезного, просто огнестрельное ранение, — я натягиваю на лицо ухмылку, глядя в высеченное из камня лицо моего отца. — Они же превращают мальчика в мужчину, верно?
Он прищуривается, глядя на меня, а затем переводит взгляд на мою сестру.
— Алина, иди к матери.
Она крепче сжимает мои пальцы.
— Но я хочу остать…
— Все в порядке, — я улыбаюсь той самой улыбкой, которую использую всегда, когда она думает, что папа причинит мне боль.
Неважно, как сильно я пытаюсь оградить ее от этого, она чрезвычайно умна и точно знает, кто стоит за каждыми новыми синяками на моем теле, даже когда я говорю, что упал или просто подрался.
Ее пальцы задерживаются на несколько секунд, прежде чем она отпускает меня и неохотно покидает палату.
Когда дверь за ней закрывается, я напрягаюсь. Не удивлюсь, если этот мудак ударит меня, даже когда я лежу на больничной койке с дырой в боку.
Время наедине с отцом кажется смертельным поединком, который я заведомо проиграю. Нет никакого удовлетворения, никакого кайфа, никакого знакомого хруста ломающихся костей под моим кулаком или металлического привкуса крови.
Мои мышцы туго скручиваются, мозг переключается в режим выживания.
Раньше я задавался вопросом, почему отец так сильно меня презирает – почему он всегда смотрит на меня так, словно я не более чем заноза в его заднице.
Всегда недостаточно умен, недостаточно силен, недостаточно хорош.
Просто недостаточно .
Забудьте о любви. Не думаю, что я ему хотя бы как-то нравлюсь.
Единственное проявление отцовской любви я получал от моего деда по материнской линии во время летних каникул в его огромном поместье на Северном Кавказе. Он научил меня ездить верхом, стрелять, гоняться за ветром так, словно завтрашнего дня не существует.
Но он слишком рано умер, а меня выкинули в жестокую реальность, в которой отец обменял бы меня не раздумывая, будь у него такая возможность.
— Как я сюда попал? — спрашиваю я, и мой голос теряет свою насмешливую нотку, потому что не думаю, что того обезбола, которым меня накачали, достаточно, а рана в боку все еще адски болит. Вдобавок ко всему, сейчас я не совсем горю желанием становиться боксерской грушей своего дорогого папачки.