Вибрация телефона на столе заставляет меня отвлечься. На экране высвечивается номер Тигра. Я принимаю вызов, не отводя глаз от Алисы. На мониторе она как раз садится на диван, обхватив колени руками. Такая хрупкая. Такая беззащитная перед тем, что сейчас произойдет.
— Слушаю, — коротко бросаю я в трубку.
— Ро́ман Борисович, отчет по объекту «Жених», — голос Тигра звучит буднично, как будто он докладывает о закупке щебня. — Все прошло по плану. Трасса М-4, тридцать второй километр. Грузовик не справился с управлением на мокром покрытии. Лобовое. Парня вырезали из салона сорок минут.
Я делаю глоток виски. Холодная жидкость обжигает горло.
— Итог? — сухо спрашиваю я.
— Живой. Но ходить не будет. Множественные переломы позвоночника, разрыв спинного мозга. Врачи говорят — полный паралич тела и разума. Офощ до конца своих дней. Чистый несчастный случай, экспертиза подтвердит неисправность тормозов у фуры.
— Хорошо, — я отключаю вызов.
В моей душе нет ни грамма жалости. Этот сопляк, этот никчемный терапевт из ее же больницы, был мусором под моими ногами. Он смел касаться ее рук, смел целовать ее губы, смел строить планы на будущее с женщиной, которая спасла мою жизнь. Он был лишним элементом в уравнении, где есть только я и Алиса. Теперь он не конкурент. Теперь он просто кусок мяса, который будет напоминать ей о том, как хрупка человеческая жизнь.
Я снова сосредотачиваюсь на мониторе. Картинка сменяется — теперь это камера в ее ординаторской. Алиса зашла туда пять минут назад. Она переодевается в белый халат, ее движения механические, безжизненные. Она еще не знает.
В дверь ее кабинета заходит заведующий отделением. Камера передает только изображение, звука нет, но мне он и не нужен. Я умею читать по лицам. Старик выглядит подавленным, он медленно подходит к ней, кладет руку на ее плечо.
Я подаюсь вперед, впиваясь пальцами в подлокотники кресла. Вот оно.
Алиса замирает. Она смотрит на заведующего, ее глаза расширяются. Я вижу, как она задает какой-то вопрос, как шевелятся ее бледные губы. Старик что-то говорит, качает головой. И в этот момент ее лицо искажается.
Это не просто гримаса, это квинтэссенция боли. Она отшатывается от него, ее рука взлетает к губам, пытаясь заглушить беззвучный крик. Она медленно оседает на пол, ее ноги подкашиваются, и она буквально рушится на колени прямо посреди кабинета. Заведующий пытается ее подхватить, но она отталкивает его, ее тело содрогается в рыданиях.
Я смотрю на это зрелище с каким-то извращенным восторгом. Она разрывается от боли. Она ломается у меня на глазах. Ее плечи мелко дрожат, она бьет кулаком по кафелю, ее лицо залито слезами. Без звука это выглядит еще более жутко — немое кино о крушении целого мира.