Алиса
Запах больничного коридора в три часа ночи всегда одинаковый — смесь едкого хлора, дешевого кофе из автомата и того металлического привкуса страха, который источают люди, ожидающие плохих новостей. Но сегодня к этому букету добавляется запах гари и мокрого асфальта. За окнами приемного отделения бушует гроза, тяжелые капли бьют в стекла с такой силой, будто хотят ворваться внутрь, в стерильную белизну кафельных стен.
Я поправляю маску, чувствуя, как резинка нещадно натирает кожу за ушами. Моя смена длится уже четырнадцать часов. Глаза жжет от сухости, а спина превратилась в один сплошной очаг ноющей боли, но в нашем отделении жаловаться некому. Городская больница №4 никогда не спит. Особенно в такие ночи, когда криминальные районы решают свои споры с помощью свинца и пороха.
Я только что закончила зашивать рваную рану на бедре какого-то пьяного бедолаги, когда автоматические двери приемного покоя распахиваются с таким грохотом, что я невольно вздрагиваю. В стерильную зону врывается хаос.
— Хирурга! Срочно! Где этот чертов хирург⁈ — гремит голос, от которого вибрируют стекла в ординаторской.
В коридор влетает каталка, которую толкают двое мужчин в промокших до нитки черных плащах. Под их одеждой отчетливо угадываются очертания оружия, но здесь, в приемном покое, на это принято закрывать глаза, если хочешь дожить до утра. На каталке — человек. Вернее, то, что от него осталось. Огромное, неподвижное тело, залитое кровью настолько густо, что невозможно разобрать черты лица.
— Что здесь происходит? — я выхожу им навстречу, на ходу натягивая новые перчатки. — В операционную его! Немедленно!
— Он умирает, доктор. Сделай что-нибудь, или эта больница станет братской могилой, — один из мужчин хватает меня за локоть.
Его пальцы, холодные и скользкие от крови, сжимают мою руку так, что хрустят суставы.
— Уберите руки, — чеканю я, глядя ему прямо в глаза. — Если вы хотите, чтобы он жил, дайте мне работать.
Меня не пугают угрозы. Когда каждый день видишь смерть, живые люди с их криками кажутся лишь досадным шумом. Мы влетаем в операционную №3. Лампы вспыхивают слепящим, хирургическим светом, вырывая из темноты детали. Пациент — мужчина лет тридцати пяти. Даже в бессознательном состоянии он выглядит пугающе. Мощная шея, широкие плечи, татуировки, покрывающие руки до самых кистей. И раны. Многочисленные пулевые отверстия. Живот, плечо, бедро… но самое страшное здесь.
Я смотрю на мониторы. Давление падает катастрофически: сорок на двадцать. Пульс — нитевидный, рваный.