«Так, хорошо, — угомонил Константин Николаевич обе свои части, — я уже окончил обучения. А что-то папА говорил о должности в этой жизни?»
— Ничего, папа, — заговорил он с отцом, твердым, но полуобморочным тоном, показывая, чего ему стоит этот разговор, — я уже немного отдохнул. Можешь поговорить со мной.
— Хорошо, сын, — облегченно заговорил Николай Анатольевич, — я только немного уточню будущее и потом оставлю тебя отдыхать.
По-видимому, его отпрыск не один раз показывал ему тяжесть учебы любыми способами. Это до чертиков ему надоело и он очень обрадовался смене тон. Сообщил важную новость:
— Сегодня я разговаривал с Аристархом Поликарповичем. Он, учитывая нашу благородную фамилию и твое хорошее образование в МГУ, известил, что изволит взять тебя в розыскной отдел Московской полиции сразу же после университета.
Сказал и замер, глядя на сына. Знал бы он, как было не просто просить ему, простому штатскому чиновнику, пусть и столоначальнику и статскому советнику, просить у его превосходительства, директора всей Московской полиции. И как цедил тот эти слова. простые, в общем-то слова, но каким тоном! И если сын сейчас заартачится, он окажется в совершенно дурацком положении.
Константин Николаевич, в принципе, всего этого не знал, но чувствовал. Георгий Васильевич тоже не знал, но понимал. Аристарх Поликарпович — это целый директор всей московской полиции. Человек, которого, наверняка, знает сам император. Простому столоначальнику просто прорваться к такому начальнику уже подвиг. И тем более, поговорить и даже выпросить у него место для своего сына.
И хотя для директора полиции обещать для чиновника небольшого, в общем-то, ранга явление крайне необязательное, но хотя бы он вспомнит о нем. Ведь не Иванов же, не Сидоров. Князь Долгорукий! Конкретный князь, конечно, тьфу, а вообще, какой знаменитый род!
Он поискался по разным частям своего сознания и организма. Впрочем, кажется, они уже почти слились и он перестал понимать, кто есть кто. Георгий Васильевич (на первом плане) и Константин Николаевич (на втором плане). Кажется первый, как личность ложился на второй как тело с безусловными рефлексами, привычками и памятью. Так что они думали вместе и, разумеется, легко согласились.
Что же, главное на первых порах, сесть в седло — оказаться в штате. И если папа — Николай Анатольевич, — так ему благоволя, сумеет это сделать, большое ему спасибо!
Георгий Васильевич, когда он умирал, или, получается, второй раз рождался (?), был старше и хорошо его чувствовал, хотя и сам своих детей не имел. Он также понимал, как будет нелегко вживаться в новую работу и в новый коллектив. Когда-то, более тридцати лет назад, он был молодым работником. Правда, не в XIX веке, а в самом конце ХХ, однако Георгий Васильевич подозревал, что трудно будет всегда. И был очень благодарен папА.