Подполковник в полиции в отставке Георгий Васильевич Ливанов нехотя почесал уже давно лысеющую, вплоть до полного аллес капут, голову. Безволосую, как арбуз, но только не уныло полосато-зеленую, как на бахче или в прилавке магазина. А телесно-серую, с теплым тоном. Такую в крапинку, как он любил иногда говорить про свою голову с лютым сарказмом.
Посмотрел на светлеющую ранним утром, еще безмолвную улицу, глянул на себя в старом зеркале, некогда по забытой уже причине треснутом с низу до верху. А хорош, мать-перемать, только со сна надо волосы на голове расчесать. Все три волосика, нечаянно еще по какой-то причине оставшихся на оной бестолковке.
Когда-то очень давно Георгий Васильевич был в меру красивый (если не сказать смазливый, как говорили отдельные девушки). С каштановыми вьющимися волосами и чеканным обликом, он очень нравился таким же красивым прелестным особям женского пола. Вполне мог бы вполне сделать ладную семью с десятком или, хотя бы, с двумя обаятельными крохами, варианты вполне наличествовали.
Увы, не срослось. То, как всегда, презренных денег не было, то, наоборот, слишком их оказывалось много для спокойной семейной жизни. Женщины и деньги — это вещи далеко несовместимые. Так и прожил всю, в общем-то, долгую и интересную или не интересную (это кто как решит) жизнь.
И сейчас он, находясь в унылом и грустном одиночестве, все больше походил на того, кем, собственно, уже и был — человеком в конце жизненного пути. Сильно лысый, никому не нужный старик-пенсионер, И девушки его давно, к сожалению, стали грузными некрасивыми бабушками с массой старческих болезней и маразмов. Нянчат, воспитывают внуков и даже внуков, в нужное время ходят на кладбище к покойным мужьям. А кто особо не изменили свой гендерный статус те, скорее всего, уже старые девы, никому не интересные и не нужные. И даже не пополнившиеся жиром стали не стройными, а болезненно-худыми.
Будучи квелым стариком, он давно ничему активно не радовался и не возмущался. Ни громко, ни тихо, ни раздражительно, ни смирено. И даже этому новому осеннему дню, серому и почти дождливому, поскольку это всего лишь означало, что еще один день на матушке Земле он будет без привычной когда-то работы.
Ему опять придется без толку маяться: дома — из угла в угол, на улице — от мусорной урне к такой же уроне, чтобы зачем-то дотянуть до бессонного вечера и снова маяться от дармового ненужного времени. А потом понять, что еще один никчемный день из твоей жизни вычеркнут, и впереди их осталось очень мало, считанное количество ровных промежутков времени. А конкретная точка во всей жизни лишь небольшой могильный холмик — твоя скромная могила.