— Это ты танк подбил? — лейтенант кавказец улыбнулся, продемонстрировав белозубую улыбку из-под черных как смоль усов, и сам же ответил на свой вопрос — ты, я видел. Молодец слушай.
— Ну вот, что — окинув взглядом собравшихся начал комбат — я так понимаю командиров больше не осталось. Тогда сделаем так: лейтенант Ибрагимов принимаешь первую роту.
— Хорошо — кивнул головой чернявый.
— Петренко на тебе третья.
— Есть — поднялся старший сержант.
Ну а ты сержант, кстати как твоя фамилия?
— Карасев товарищ старший лейтенант.
— Сержант Карасев принимает вторую роту. Там людей меньше всего, поэтому заберешь к себе всех своих, которые уцелели и артиллеристов, которые без матчасти остались.
— А чего это ты комбат моими батарейцами распоряжаешься? — прихрамывая с трудом наступая на перевязанную ногу и опираясь как на посох, на карабин, в окоп спустился артиллерийский лейтенант — хоть бы меня спросил для приличия.
— А, бог войны пожаловал — обрадовался старлей — ну, докладывай чего там у тебя?
— Плохо комбат — покачал головой артиллерист — осталось четыре орудия и дюжина снарядов на ствол. Твой взвод ПТО уничтожен полностью, матчасть вдребезги а бойцов, там трое человек уцелело, я к себе забираю, мои расчеты пополнить. Из минометчиков можно набрать прислугу к уцелевшему миномету и мин к нему штук двадцать еще есть. Так что свободных артиллеристов в пехоту не отдам, нету их просто, свободных.
— Понятно — нахмурился командир батальона — значит так, товарищи командиры, если нам удастся продержаться до вечера, можно будет считать, что батальон свою задачу выполнил. По темноте попробуем оторваться от немцев и отойти к переправе, ну а пока задача одна, держаться. Все поняли? Давайте к бойцам, не ровен час опять полезут. Да комбат, ты задержись ненадолго.
Выбравшись из штабного окопа, Андрей некоторое время шел, молча, придавленный навалившимся грузом ответственности, переваривая свой внезапный карьерный взлет. Затем, словно опомнившись, обернулся к шагающему следом Матафонову.
— Дима, наших много осталось?
— Нет, командир. Целые только я, Кирилюк, Поповских и Ежов. Еще раненых пятеро. Пехотный комбат приказал их к переправе увозить. Вот — ефрейтор протянул планшетку взводного — все, что от лейтенанта осталось. Прямое попадание мины. Самого в клочья, а она вот целехонькая, только ремень как ножом срезало.
Карасев взял планшетку, рукавом стер серую пыль с новенькой, даже не поцарапанной коричневой кожи. Внутри кроме топокарты лежало несколько листов чистой бумаги, цветные карандаши, тоненькая пачка писем и три фотографии. На одной из них был изображен Золотухин. Лихо заломленная фуражка, эмалевые кубари в петлицах новенькой гимнастерки, нарочито серьезное лицо, строго сдвинутые брови, эдакий суровый вояка, только бесшабашные мальчишеские глаза ломали старательно культивируемый образ. С другого снимка, в объектив фотоаппарата смотрело целое семейство, немолодая, но все еще красивая и статная женщина, высокий пышноусый мужчина в костюме и двое пареньков подростков лет четырнадцати-пятнадцати. В том, что слева без труда угадывался сам лейтенант, только лет на семь моложе. На третьем снимке мило улыбалась красавица блондинка. Ее лицо показалось знакомым. Кажется какая-то актриса довоенного советского кино. Вот только фамилию никак не мог вспомнить не то Светлова, не то Серова.