— Ступай, сынок. Отдыхай. Завтра снова на фронт.
Он ушел, а я остался один. И думал о том, что все сделал правильно. Россия жива. Россия сильна. Россия победит.
А потом — потом будет мир. Долгий, прочный мир, который мы построим вместе.
Я, мой сын, моя семья, мой народ.
Ради этого стоило жить. Ради этого стоило убивать. Ради этого стоило брать грех на душу.
За окнами Зимнего дворца шумела весенняя Нева. Петербург готовился к празднованию победы.
А я готовился к последнему бою — с Германией.
Бою, который решит судьбу Европы на сто лет вперед.
Июнь 1917 года. Восточная Пруссия.
Русские танки шли на запад, не встречая серьезного сопротивления. Немцы отступали, бросая технику, оставляя гарнизоны в крепостях, которые обречены были пасть одна за другой.
Брусилов развивал наступление по всем правилам военного искусства. Танковые клинья прорывали оборону, обходили узлы сопротивления, выходили в тыл. Авиация господствовала в воздухе, не давая немцам подтягивать резервы. Вертолеты высаживали десанты, захватывали мосты, переправы, узлы связи.
К концу июня наши войска вышли к Одеру. До Берлина оставалось сто верст.
Германия агонизировала. Кайзер Вильгельм метался между ставкой и дворцом, требуя от генералов остановить русских любой ценой. Но генералы разводили руками — у них не было ни солдат, ни танков, ни самолетов. Все, что можно было бросить в бой, уже сгорело в польских и прусских полях.
В Берлине началась паника. Тысячи жителей бежали на запад, в Баварию, в Гамбург, куда угодно, лишь бы подальше от русских. Газеты писали о «желтой опасности», о «монгольских ордах», о «варварах с Востока». Но никто уже не верил этим сказкам.
В начале июля немецкое правительство запросило перемирия.
Я сидел в своем кабинете и читал телеграмму от Вильгельма. Мой кузен, мой «дорогой Вилли», умолял о пощаде. Он обещал все — вернуть Польшу, отдать Эльзас и Лотарингию Франции, выплатить любую контрибуцию, разоружить армию. Только бы мы не входили в Берлин.
Я смотрел на эту телеграмму и думал. Если мы войдем в Берлин, Германия будет унижена так, как не была унижена никогда. Это породит ненависть на поколения вперед. Через двадцать лет они снова начнут войну, мечтая о реванше.
Но если мы остановимся сейчас, оставим им лицо, дадим возможность сохранить достоинство, они, возможно, станут нашими союзниками в будущем противостоянии с Англией.
— Пантелей, — позвал я.
Он вошел бесшумно, как всегда.
— Слушаю, государь.
— Что думаешь? Входить в Берлин или нет?
Он помолчал, потом ответил:
— Государь, я солдат, не политик. Но я видел, что бывает с теми, кто унижает врага слишком сильно. Поляки, например. Униженные, разорванные на части, они ненавидят нас до сих пор, несмотря на все, что мы для них сделали.