— Представь, — говорила я, разложив перед ним образцы стекла, — мы освоим выпуск рубинового стекла, выкрашенного медью — густое, благородное, цвета крови. И Кобальтового, цвета ночного неба. Но мне больше всего по душе марганцовое стекло — загадочное, как летние сумерки… Такого у нас почти не делают. Это будет наш знак. Наш почерк.
Он молчал, сверля меня задумчивым взглядом. А потом попросил принести ему книги по химии и старые записи своих экспериментов…
Это было долгое, трудное возрождение. Он засыпал вопросами химиков, требовал отчётности о каждой плавке, чертил эскизы новых ваз и графинов, которые подчеркнули бы красоту именно нашего, мологского стекла. И его взгляд, прежде отсутствующий и ледяной, снова становился живым и острым…
В конце концов у нас всё получилось, но я и подумать не могла, что изделия из нашего цветного стекла будут иметь такой ошеломительный успех. Заказы сыпались один за другим. Но главным успехом я считала не это. Главным моим достижением был он, мой муж, граф Туршинский, которого я снова вернула к жизни…
С тех пор уже год пролетел. Он промчался и принес нам не только расцвет завода, но и другие радости.
Арсению сделали еще одну операцию, сложную, рискованную. И на этот раз чудо свершилось.
Я никогда не забуду тот день. Арсений лежал, бледный от напряжения, а потом его пальцы вдруг судорожно сжались.
— Настя… — прошептал он, и в его глазах было что-то невероятное. — Я чувствую… страшную боль. В ногах!
Здоровье возвращалось к нему небыстро, через боль и пот, через сжатые зубы и слезы отчаяния. Он заново учился владеть своим телом — специальные упражнения, массажи, упорство, граничащее с одержимостью. Он падал и поднимался. Снова падал. И снова поднимался…
А сейчас единственное, что напоминает о той страшной трагедии — это трость из темного дерева с серебряным набалдашником в виде грифона. Но с ней Арсений выглядит даже импозантнее, солиднее, потому что в его походке появилась новая, уверенная медлительность.
А потом к нам пришло такое счастье, о котором мы еще недавно не смели и мечтать. У нас родилась дочка. Крошечная, с темно-серыми глазами как у папы, и пушистыми волосами как у мамы.
Мы назвали её Варварой, в честь моей матери. И наш дом, в котором и без того звучали детские голоса, наполнился оглушительным криком нашей дочери.
Как-то утром, когда Варенька спала, а Арсений уехал на завод, я взяла в руки свежую газету. И сразу же, на развороте, мой взгляд упал на знакомое суровое лицо. Сергей Иванович Мальцов. Человек-легенда, промышленный гений, с которым мой муж когда-то тесно сотрудничал и которого безмерно почитал. Пока не побывал на одном из его заводов…