Эпилог
Между нами повисло напряженное молчание.
Внутри меня всё кричало от боли. Но сквозь невыносимую обиду и отчаяние, я понимала, чего он сейчас добивался. Я же прекрасно знала, что за маской этого ледяного спокойствия стояла огромная жертва, на которую он шел ради нас. Так что малодушия здесь и близко не было. Мой благородный граф с мясом отрывал нас сейчас от себя, рвал свою душу на части только ради одного — чтобы освободить нас. От себя, от калеки.
И только Катеньку, хрупкую, уже многое пережившую девочку, он не решался от себя оторвать.
Арсений до сих пор носил в себе вину за смерть её отца, хотя то был несчастный случай. Но в одном я не могла с ним не согласиться: девчушка была к нему настолько привязана, что разлука с ним убила бы её…
Я медленно опустилась перед инвалидным креслом на колени, взяла его бессильную руку и прижала к своей щеке. Голос мой звучал тихо, но он не дрожал.
— Арсений Владимирович, брось ты эти глупости барские! Ишь ты, вздумал строить из себя благородного мученика! — Я специально заговорила в своей мещанской манере, которая почти уже исчезла из моей речи. — Мы с тобой венчаны. В церкви, перед образами. Нас никто не может разлучить кроме Господа! Стало быть, никуда я не уеду, и слушать об этом не хочу! Я твоя законная жена, и точка. А Васенька — твой кровный сын. Он будет знать своего отца… сильного духом, стерпевшего свою нелегкую долю!
Я видела, как дрогнуло его лицо. Как в глазах, которые я так любила и которые стали чужими после катастрофы, что-то надломилось.
Он не сказал мне ни слова, только посмотрел на меня, и его пальцы сжали мою ладонь.
Ну, вот и камень с души свалился. Не с моей — с его. Даже не сомневаюсь в том, что Арсений сейчас бесконечно рад, что я не подчинилась. И что его жертва не была принята…
После этого разговора прошло несколько недель. Жизнь в наших петербургских покоях потекла иначе, но я видела, что этого мало. Поэтому однажды за утренним чаем я положила перед ним папку с ведомостями и чертежами.
— Нам нужно возвращаться в Мологу, Арсений.
Он поднял на меня удивлённый взгляд.
— Мне это не послышалось?
— Нет, — пояснила я просто. — Я не планирую бросать работу, всё требует моего присутствия.
Конечно, мне до смерти не терпелось снова взять в руки карандаш. Но главная причина была не в этом. Главной причиной был он. Сидевший передо мной в инвалидном кресле мужчина, который всё глубже и глубже увязал в трясине собственной бесполезности… Ему нужно было дело. Какая-то цель.
Сначала Арсений отнекивался и говорил, что всецело доверяет Карпову и главному художнику завода, но я видела искру интереса в его глазах, когда речь заходила о производстве. И тогда я подкинула ему идею — не управленческую, а творческую. Ту, что могла зажечь его инженерный ум.