Сердце мое забилось чаще.
Так вот куда ветер дует! Туршинский, с его гордостью и жаждой превзойти всех и вся, загорелся идеей создать свой фарфор! Да такой, который бы ни в чем не уступал не только фарфору, сделанному на нашем императорском заводе, но и саксонскому!
Я прислушалась внимательнее, ловя каждое слово. Оказалось, граф не просто отдал приказ — он лично беседовал с мастерами новых цехов, расспрашивая их мнение о заграничных диковинках. И более того, он напрямую спрашивал о мейсенских статуэтках, тех самых изысканных «дрезденовских кружевницах», что покорили своим изяществом и красотой весь Петербург.
Кружевной фарфор… Тайну его изготовления немецкие мастера хранили в строжайшем секрете…
И тут во мне что-то всколыхнулось — желание, острое и внезапное. Я-то знала их секрет! Не весь, конечно, потому что о самой формуле фарфоровой массы я могла лишь догадываться. Но из своей прежней жизни я помнила основные приемы изготовления этих волшебных кружев. И мне так хотелось помочь Арсению с этой, в общем-то, безумной идеей, что я вмиг забыла о своем страхе.
Но как я, прячущаяся от его взора, сумею поделиться с ним этим знанием? Не могу же я подойти и сказать: «Арсений Владимирович, я, ваша законная супруга, случайно осведомлена о технологии саксонских мануфактур…»
Визуал к 45 главе
Те самые «дрезденовские кружевницы»
Глава 46
Всю ночь я проворочалась, словно на иголках.
Мысль о фарфоровых кружевах не давала мне покоя, жгла изнутри. Я мысленно перебирала всех, кому могла бы доверить эту тайну, и все дороги вели к одному человеку — Свиягину.
Идея обратиться к самому Туршинскому казалась мне верхом безумия. А Свиягин, при всех его недостатках, был человеком дела. К тому же, он мог бы преподнести эту идею как свою собственную, и Арсений наверняка к нему прислушался бы.
Но как объяснить Свиягину, откуда у простой рисовальщицы такие глубокие познания? В России о секретах Мейсенских мануфактур знали лишь понаслышке, а немецкие мастера свято хранили свою тайну…
К утру я все же решила, что прежде чем что-либо предпринимать, нужно посоветоваться с Егором. Его ясный ум и доброе сердце были для меня единственной опорой. И я надеялась, что он, как всегда, найдет для меня верные слова и плохого не посоветует.
Однако, едва я зашла в гутный цех и попыталась завести с ним разговор, как почувствовала что-то неладное.
Егор отвечал односложно, избегал моего взгляда и делал вид, что всецело поглощен работой. А та холодность, что сквозила в его скупых словах, била меня больнее любой грубости.