Марина почувствовала, как поднимается волна злости. Горячая, своя, настоящая. Она ничего не знала об этом мире, не знала законов, не знала, что значат их метки, кровь и родовые обещания, но интонацию узнала безошибочно. Женщину снова превращали в сосуд для чужих ожиданий, а когда ожидания не сбылись, объявляли пустой.
— Удобно, — сказала она медленно. — Когда брак не даёт того, чего вы хотели, виновата только жена.
Старик прищурился.
— Следите за словами, леди Элиара.
— А вы следили за своими, когда обсуждали меня так, будто меня здесь нет?
Теперь тишина стала плотной.
Марина сама удивилась собственной дерзости. Возможно, прежняя Элиара за эти слова уже побледнела бы, попросила прощения и опустила глаза. Но Марина слишком плохо понимала местные правила, чтобы подчиняться им сразу. И слишком хорошо понимала унижение, чтобы позволить ему пройти через себя без сопротивления.
Кайран наконец сделал шаг вперёд.
— Довольно.
Одного слова хватило, чтобы все замолчали.
Он говорил негромко, но зал подчинился ему мгновенно. В этом была власть, не нуждавшаяся в доказательствах. Марина ощутила её кожей: тяжёлую, драконью, древнюю. Но вместо страха внутри неожиданно поднялось упрямство.
Она не знала, как оказалась в этой женщине. Не знала, жива ли та Марина, которая шла вечером по мокрой улице. Не знала, можно ли отсюда вернуться. Но знала одно: если это теперь её тело, её голос и её судьба, она не позволит решить её за пять минут под взглядами людей, которым просто удобно избавиться от неудачной княгини.
— Леди Элиара останется во флигеле у северной стены, — сказал Кайран, не глядя на неё дольше необходимого. — До завершения родового разбирательства.
— Разбирательства? — переспросила Марина.
— До расторжения брака, — уточнил старик с тонкой улыбкой. — Формальности требуют времени.
Формальности.
Марина чуть не рассмеялась. Развод, изгнание, публичное уничтожение женщины — всё это здесь называлось формальностями.
Кайран повернулся к ней.
— Вам обеспечат кров, еду и прислугу. Ваши личные вещи перенесут. До решения Совета вы не будете появляться в главных покоях и на собраниях рода.
Вот теперь боль пришла не чужая.
Не от любви к этому мужчине — Марина не любила его, не знала, не выбирала. Но от самого тона, от того, как легко он выстраивал границы вокруг женщины, которая ещё вчера, наверное, спала в его доме и носила его имя.
— Как щедро, — сказала она. — Меня не выбрасывают за ворота сразу. Почти праздник.
В серебристом платье кто-то тихо втянул воздух. Старик резко стукнул пальцами по столу.
— Леди Элиара!