— Ты сильная девочка.
Я не ответила.
Сильными у нас называли тех, кого можно было не жалеть.
Внизу пахло воском, мокрой шерстью и чужими духами. Слуги двигались по дому тихо, почти виновато. Никто не поздравлял меня. Даже старый дворецкий Мартин, который знал меня с младенчества, только поклонился и не сумел поднять глаз.
У входа ждала закрытая карета с гербом Ортенов на дверце. Герб давно нуждался в новой краске: серебряная ветвь на синем поле облупилась, и теперь казалось, будто дерево не цветёт, а осыпается.
Я остановилась на пороге.
Ветер ударил в лицо сырым ноябрьским холодом. Где-то за голыми липами кричали вороны. Небо висело низко, серое, как плохо выстиранная простыня.
— Лиара, — тихо сказала мать за спиной. — Не заставляй всех ждать.
Всех.
Конечно.
Я спустилась по ступеням.
У самой кареты меня нагнал тонкий голосок:
— Лиа!
Селия выбежала из дома в одной шали, бледная, растрёпанная, с красным носом. Ей было шестнадцать, но из-за вечной хрупкости она казалась младше. В руках она держала маленький свёрток.
— Ты простудишься, — сказала я.
— Возьми. Пожалуйста.
Она сунула мне свёрток в ладони. Тёплый. Завёрнутый в салфетку.
Я развернула край и увидела пирожок с яблоками. Кривоватый, подрумяненный с одного бока сильнее, чем с другого.
— Я сама испекла, — быстро сказала Селия. — Ну… почти сама. Марта помогала. Я подумала, вдруг там… вдруг тебе не дадут поесть.
Горло сжалось так резко, что я едва не рассмеялась и не расплакалась одновременно.
Вот она, моя свадебная роскошь. Не жемчуга. Не благословение. Не счастливые слёзы.
Кривой яблочный пирожок от младшей сестры, которая единственная подумала, что я могу проголодаться.
Я прижала свёрток к груди.
— Спасибо.
Селия шагнула ближе и вдруг крепко обняла меня. Неуклюже, сильно, отчаянно.
— Нерис дура, — прошептала она мне в плечо. — А они все ещё хуже.
— Тише, — сказала я, но впервые за утро улыбнулась по-настоящему.
— Я серьёзно.
— Знаю.
— Ты напишешь?
Я посмотрела на карету, на отца, на мать в дверях, на мокрые каменные ступени.
— Если мне позволят.
— А если не позволят?
Я наклонилась к её уху.
— Тогда я найду кухню, договорюсь с поварихой и отправлю письмо с мешком муки.
Селия фыркнула сквозь слёзы.
— Ты ненормальная.
— Это в нашем доме называется благоразумная.
Она отступила. Я села в карету. Дверца захлопнулась.
И только когда дом тронулся с места, я позволила себе развернуть пирожок и откусить маленький кусочек.
Яблоки оказались кислыми. Тесто — чуть тяжёлым.
Но это было первое за весь день, что принадлежало мне.
Дорога к храму заняла меньше четверти часа, хотя мне показалось, что мы ехали целую жизнь. Колёса стучали по булыжнику. Мать сидела напротив, сложив руки на коленях. Отец смотрел в окно. Никто не говорил.