— А тебе?
Он молчал долго.
— Мне нужно учиться жить без права просить вернуть то, что я потерял.
Я не ответила.
Он повернул голову.
— Я не прошу тебя вернуться.
— Хорошо.
— Не прошу прощения.
— Ещё лучше.
— Я прошу только одного.
Я насторожилась.
— Чего?
Он посмотрел на Миру, спящую рядом с Мартой, укрытую чьим-то плащом.
— Позволь мне помнить.
Горло сжалось.
— Что?
— Вас. Её. То, что сделал. То, что не сделал. Не забирай это у меня даже из милости.
Я долго смотрела на него.
Когда-то я мечтала, чтобы он страдал от потери меня.
Теперь это казалось маленьким желанием прежней женщины, которая ещё не знала всей правды.
— Память не милость, Рейнар, — сказала я. — Это ответственность.
Он закрыл глаза.
— Тогда оставь мне ответственность.
Я кивнула.
Не для него.
Для Миры.
Для правды.
— Живи с ней.
Он выдохнул.
— Буду.
Люциан подошёл ко мне, когда солнце поднялось над разрушенной стеной.
— Вы выглядите так, будто сейчас упадёте.
— Какая романтичная забота.
— Я не уверен, что помню, как это делается.
Я посмотрела на него.
На серебряную булавку у его камзола.
На усталое лицо.
На глаза, в которых исчезло прежнее знание чувства, но не исчезла возможность.
— Ничего. Научишься заново.
— Вы уверены?
— Нет.
Он почти улыбнулся.
— Ваш любимый ответ.
Я протянула руку.
Он посмотрел на неё.
Потом взял.
Не как якорь.
Не как долг.
Просто.
И это было достаточно.
Позади нас Ночная Корона треснула ещё раз.
Мы обернулись.
Над разрушенной аркой прежняя надпись погасла.
Ночная Корона пала.
Но дети вышли.
На её месте появилась новая:
Ночная Корона свободна.
Я закрыла глаза.
И впервые за много лет не попросила у мира ничего.
Мы взяли сами.
Рассвет над Ночной Короной был серым.
Не золотым, не торжественным, не похожим на начало новой эпохи из дворцовых хроник. Он поднимался медленно, сквозь пыль, дым и снег, ложился на разрушенные башни, на расколотый двор, на лица людей, которые пережили ночь и ещё не до конца понимали, что это значит.
Академия больше не выглядела страшной.
Она выглядела раненой.
И живой.