Николай Павлович практически по-родственному подозвал свою как бы дочь Елену Федоровну. Если бы это происходило в полиции, или, не дай бог, в жандармерии, то такая беседа называлась бы следственный допрос. А так это всего лишь оказался разговор по душам. И заодно педагогическое наставление новому поколению. Император же полагал, опираясь на слова прелестницы, что это будет всего лишь принятие пищи в трактире. А они что натворили?
Александр Христофорович же проводил разговор с князем более жестко, хотя и по-дворянски вежливо и осторожно.
Константин Николаевич, голубчик, что же вы так, — почти причитал он, — мы уже и красивый план разработали по всей России, темпы ускорили и ассигнаций худо-бедно по ведомствам наскребли на эту операцию. Две таких крупных и сильных организации в России — жандармский корпус и министерство внутренних дел — начали работать, сотни тысяч человек по всей стране трудятся в поте лица.
И тут вы пролезли. Без малейшего согласования, даже слова единого не проронив, сорвали весь полный цикл мероприятий. Вы как хотите, но это так просто отпускать вам нельзя. Я буду настаивать, чтобы вы незамедлительно получили высочайший выговор!
Бенкендорф возвысил голос, внимательно глядя на подчиненного — понял ли хоть промах? Усвоил ли сентенцию начальства? Или надо еще продолжать наставительный разговор? Эх, зеленная молодежь!
А Константин Николаевич с высоты обоих жизней в душе так не думал, но только укоризненно кивал. Этот разговор показал ему, как уже теперь становилось гниловатым императорское государство.
Ведь ему собираются высказать гневный выговор. За что? За поручение, кстати говоря, блестяще выполненное. И всего лишь за несогласование действий! Несуразица какая!
Николай Павлович, уже почти ласково шепча с Еленой Федоровной (он уже совсем не гневался), тоже почувствовал, что его шеф жандармов явно заехал куда-то не туда в служебном рвении. Ведь преступник-то уже схвачен без убитых и даже раненых!
— Александр Христофорович, вы позволите, я присоединюсь к вашему разговору? — обратился императору к своему начальнику III отделению и шефу жандармов.
Бенкендорф, разумеется, и в мыслях не держал возможность возразить императору. Он услужливо кивнул, соглашаясь.
Князя Долгорукого, как младшего и как слишком низкого чином, не спрашивали совсем. Хотя он, — полагал Константин Николаевич, — как самый ответственный ответчик, должен был в первую очередь вопрошаем.
—,Скажите, князь, — император, в отличие от Бенкендорфа, был уже в хорошем настроении, а потому был приветливым (это было не часто) и не пугал дисциплинарным наказанием (а таковое вообще оказывалось редко), — этот так называемый вервольф, он будет еще на улицах нашей столицы?