Я знала. Знала, что она права. Знала, что я загнана в угол. Что у меня нет выхода.
— Я подумаю, — сказала я.
— Думай быстрее.
Она вышла. Дверь закрылась с глухим стуком.
Я осталась одна.
Смотрела на разводы грязи на полу, на свой мольберт, на котором застыл недописанный лес. Тот, который хотела забыть.
За окном горели фонари. Где-то там, в лесу, стоял мой дом. Там, наверное, тоже горел свет. Он ждал. Или не ждал.
Мне было всё равно.
— Три дня, — прошептала я в пустоту. — Он дал мне три дня.
Экспонат
Денис.
Я открыла глаза. Он сидел на полу у так называемого дивана, прислонившись спиной к стене. Его лицо было бледным, под глазами залегли синие тени, будто он не спал не одну ночь, а целую вечность.
— Как ты вошёл? — спросила я. Голос хриплый, чужой.
— Дверь была не заперта.
— Я запирала.
— Замок старый. Я умею открывать такие. — Он не смотрел на меня — в окно, на серое утро. — Ты кричала во сне. Я ждал, когда ты проснёшься.
— Что я кричала?
— «Не надо».
Я отвернулась. В груди саднило — то ли от его присутствия, то ли от того, что я знала: он слышал всё. Мои кошмары. Мою слабость.
— Владимир звонил, — сказал он. — Я снял трубку, когда ты спала. Он сказал, что даёт тебе последний день. Завтра он подаёт документы на принудительную госпитализацию. Судья уже подписан. Есть свидетельские показания Кати.
— Катя… — прошептала я.
— Она была у него вчера вечером. Сидела в кабинете, пока он готовил бумаги. Она верит ему. Или боится его. Или ….
Я села, обхватила колени. Внутри всё застыло — не холод, не страх. Какая-то тягучая, мёртвая пустота.
— Что мне делать? — спросила я.
— Остаться здесь. Спрятаться. Уехать. Я знаю людей, которые могут вывезти тебя из города. Из страны.
— Чтобы ты следил за мной и там? — я посмотрела на него. — Чтобы я всю жизнь оглядывалась?
— Чтобы ты была жива, — он повернул голову, встретил мой взгляд. — Вчера вечером у твоего дома стояла машина. Не моя. Чёрный джип с тонированными стёклами. Он простоял четыре часа, потом уехал.
— Откуда ты знаешь?
— Я сидел напротив. Всё время, пока ты спала. Я не уходил.
Я встала, подошла к окну. Во дворе было пусто. Только голуби на асфальте, только мокрые качели, на которых никто не качался.
— Если я соглашусь на его условия, — сказала я тихо, — если лягу в клинику… он получит всё. Дом, деньги, контроль. А я выйду через месяц, через два — пустая, накачанная нейролептиками. И он скажет: «Ты здорова, теперь будь хорошей женой». А если откажусь — он сделает это снова. И суд будет на его стороне. Потому что у него есть деньги, связи, свидетельские показания. И его слово всегда весит больше, чем моё.