Спустила ноги с лежанки, попыталась подойти к дверям — нет, не дотягивается. Села на край топчана, взяла в руки подозрительный кусок мяса, заветренный и темный. Подумала, понюхала — пахло нормально, мясом, как и полагается нормальному мясу.
В животе заурчало — когда ела последний раз, даже и не вспомнить. И вообще голова была тяжелой-тяжелой, туго соображающей, какие там воспоминания?
Все-таки оторвала кусочек, положила на лепешку, сунула в рот и стала жевать. Солоноватое мясо оказалось вкусным, она съела все без остатка, запила водой — та была теплой, слегка затхлой. Хорошо, хоть это есть. Тут же захотелось на горшок, и минут пять мучительно раздумывала — стоит ли? Вдруг, как только она усядется, кто-то войдет и застанет ее за этим делом? Ужас! Потом горько рассмеялась — то, что она сидит с голым задом на топчане, — это вроде как ничего. А если кто-то увидит, как она пользуется горшком, — трагедия! Не наплевать ли? За то время, что она вертелась в жерновах интриг, пора было бы отучиться от стыдливости, избавиться от иллюзий и привыкнуть к тому, что ее передают, продают, меняют, как вещь, как куклу, как…
Уселась на горшок и постаралась сделать свое дело как можно быстрее. Затем накрыла крышкой и задвинула сосуд под топчан. Быстро юркнула на лежанку — показалось, что за дверями кто-то шагает. Нет, пусто. Видимо, мозг, тоскующий по ощущениям, звукам, по человеческой речи, выкидывает коленца, вытаскивая из воспоминаний различные иллюзии. Ведь в комнате было абсолютно тихо, если не считать потрескивания масляного фонаря, горящего на полочке у противоположной стены. Струйка копоти уносилась вверх — видимо, какая-то вентиляция тут имелась, иначе Санда почувствовала бы запах сгоревшего масла. Тусклое пламя фонаря с трудом пробивало мглу, и углы комнаты терялись в темноте.
Она легла на бок, отвернувшись к стене и съежившись, как ребенок, прячущийся под одеялом от жестокого мира. Ведь известно — нет прочнее преграды перед кошмарами, перед таящимися в темноте монстрами, чем доброе старое одеяло. Его не может пробить никакое колдовство, а уж если позвать на помощь маму, которую боятся все страхи, то…
Но не было одеяла, не было мамы, которая защитит от страхов и не даст в обиду. Оказалось, что взбалмошная, но родная женщина, которую она считала своей любимой мамой, совсем даже не любит ее так, как положено любить дочку. Для мамы оказались важнее собственные прихоти и желания, и для этого она готова не пощадить плоть от плоти своей — дочку Санду. А тот, кого Санда считала отцом, — совсем и не отец. И кстати сказать, именно о нем девушка вспоминала с большой теплотой и любовью. Мать теперь стала ей ненавистна. Она засунула Санду в самое пекло и занялась своими развлечениями, бросив дочь на произвол судьбы.