Едва я вспоминаю о дворецком, как дверь распахивается, и он входит в спальню. Бесшумно, словно призрак, но без всякой подобострастности.
— Доброе утро, ваша светлость. Надеюсь, вы хорошо отдохнули? — спрашивает он без малейшей издевки в голосе.
Я смотрю на него и понимаю, что не хочу отвечать. Не потому, что зол — нет, злость куда-то ушла. Просто не знаю, что сказать.
После того как Эстерлина так стремительно покинула меня, оставив все незавершенным, я долго метался, осыпая проклятиями пустоту. Но даже гнев, как оказалось, имеет свойство заканчиваться. А когда он иссяк, наступило то, чего я боялся больше всего, — тишина.
Впервые за долгие годы я остался один на один со своими внутренними демонами, не имея возможности отвлечься работой, охотой или даже обычным чтением. И тогда на меня нахлынуло. Воспоминания, эмоции, чувства — все, что я так тщательно запечатывал, вырвалось наружу.
Разобраться в этой лавине поначалу было непросто. Я не привык копаться в себе, не привык признавать слабости. Но эти долгие часы в темноте, когда нечем было заняться, кроме как думать, сделали свое дело.
Я разобрался.
Эстерлина вылечила меня от Оцилины.
Да, это звучит чудовищно. Но призрак возлюбленной, который я носил в себе столько лет, видя его в каждой женщине, наконец растворился. Впервые после гибели Лины я чувствую ясность настоящего. Мне больше не хочется жить прошлым, цепляться за то, что безвозвратно ушло. Да, гибель Оцилины — это горе, страшное горе, но я слишком долго хоронил себя вместе с ней.
Как Эстер удалось это сделать? Понятия не имею. Возможно, она просто не оставила мне выбора. Она ворвалась в мою жизнь с такой силой, с таким напором, что стены, которые я строил годами, просто не выдержали.
Одно я знаю точно: меня манит Эстерлина. На каком-то глубинном, инстинктивном уровне я чувствую, что нуждаюсь в ней больше, чем она во мне. И это не просто страсть — хотя страсть такая, что я до сих пор сжимаю кулаки при одном воспоминании. Это что-то большее.
Но в то же время я понимаю: я еще не готов простить ее прошлое.
Оковы на руках размыкаются, возвращая мне свободу. Тривон — кажется, так зовут дворецкого — с абсолютным спокойствием продолжает освобождение, не обращая внимания на мои размышления.
— У вас ссадины на руках, — замечает он. — Я принесу мазь.
— Нет! — вырывается резче, чем я хочу. — С меня достаточно вашего гостеприимства.
Потираю затекшие запястья, чувствуя, как кровь снова бежит по венам.
— Где графиня?
— Я не имею ни малейшего понятия, где сейчас может находиться госпожа.