Набросив на себя заговор невнимания, я смело двинулся вперёд. Совсем уж наглеть не стал, поэтому обходил оккупантов стороной.
Особое внимание уделил обитателя хутора. Слишком свежи воспоминания о гостеприимстве на таком же, где польская семейка обитала. Интересно, как они там сейчас поживают? Как моё проклятье наказала предателя? Получил по полной только он один или вся его родня, которая помогала травить и предавать красноармейцев?
Увидел я пятерых хуторян. Двое были пожилые мужчины. Один из них совсем древний дед, весь сухой и морщинистый, как столетний индийский йог. А второй лет шестидесяти без правой руки и с огромным уродливым шрамом, начинавшимся на лбу и заканчивающийся на подбородке, проходящий через отсутствующий левый глаз. Третьей оказалась немолодая женщина, очень полная и ходившая, как утка, переваливающаяся с боку на бок. И двое мальчишек лет девяти-десяти. Все пятеро на незваных гостей смотрели недобро, а покалеченный аж с ненавистью, которая так и лилась на гитлеровцев из его единственного глаза.
Молодых женщин и девушек не было. Или спрятались где-то на хуторе. Или скрываются в лесу. И это правильно. Как бы там немцы не кричали про чистоту нации и запрет на секс с низшими нациями, но на войне всем плевать на подобные вещи и мораль. Особенно рядовым солдатам. Пустят по кругу и убьют, чтобы слухи не дошли до офицера. Тот ведь за такое — за связь с унтерменшами — может и отпуска лишить.
Те же на них внимания не обращали. К моему приходу немцы пустили под нож пару поросят и всю домашнюю птицу, вытащили из дома припасы. И сейчас во дворе всё скворчало и шипело, распространяя ароматные запахи свежего хлеба и жареного мяса. У меня от такого в животе забурлило и зарычало. Есть захотелось так, что мне захотелось пойти к столу и не взять что-то перед носом у немцев. Хотя бы свежего хлеба с вареньем или мёдом. Банки с тем и другим я прекрасно видел.
«Хм, а почему и нет», — хмыкнул я про себя и двинулся вперёд.
Через три минуты я сидел за покосившимся сараем из почерневших толстых жердей среди крапивы на вросшем в землю чурбаке со следами рубки топором и смачно жевал краюху ещё горячего хлеба, намазанную сверху слоем земляничного варенья. Сахарного диабета с моими новыми способностями мог не бояться. Поэтому умял не меньше полулитра варенья из трёхлитровой банки. Ну, и всю воду из фляги выпил.
С полным желудком сразу стало проще и легче. Так как больше меня тут ничего не держало, я решил вернуться в лес и там подождать, когда немцы решат уехать из хутора. Устраивать здесь кровавую баню будет крайне неправильно. Гитлеровцы потом отыграются на хуторянах, которые в отличие от того поляка на оккупантов смотрят волками и относятся также.