Второй день марша — четырнадцатое декабря — прошёл тяжелее первого. Шестнадцать вёрст по мёрзлому снегу, к обеду поднялся северо-восточный ветер, который за четыре часа довёл температуру до минус двенадцати. Обоз замедлил ход, повозки шли с ломающимися осями, два раза мы останавливались на получасовые ремонты. Ляшко в санитарной повозке укутал Ржевского вторым тулупом. Прокопенко ухудшился — у него начался бред от жара, Ляшко его накачал морфием.
К вечеру, в селе Замковичи — ещё меньше, чем Зволень, на двенадцать дворов, — мы разместились в трёх хатах и в полуразрушенной церковной школе, которая после четырнадцатилетнего запустения использовалась местным сельским сходом как амбар.
Я в эту ночь опять уснул без записи. У меня в ногах были мозоли, у меня в плече, которое вроде бы зажило, снова ныло от ветра. Я свернулся на соломенной подстилке в углу хаты, под полушубком, который мне Фёдор Тихонович подложил, и отключился.
Третий день — пятнадцатое декабря. Тринадцать вёрст, меньше, чем два предыдущих дня. Мороз отпустил до минус пяти, ветер утих. К трём часам дня наша колонна вышла на возвышенность, с которой — впервые за этот марш — открылась панорама Перемышльской крепости.
Я остановился на обочине. Ковальчук — рядом. Он тоже остановился, опёрся на палочку, смотрел.
Крепость лежала в долине реки Сан, в пяти верстах от нас. Серые стены, бастионы, форты на окрестных холмах — всё это в серой декабрьской дымке выглядело не грозно, а медленно, как большой зверь, залегший в зимнюю спячку. Над несколькими бастионами поднимался тонкий дым — у австрийцев там были печные трубы и работающие пекарни.
— Серёга. Вот она.
— Перемышль.
— Ты её в голове как видел?
— Я её в голове видел по книгам. В реальности — больше, чем по книгам. Книжные масштабы врут — они дают общую карту, но не эту реальную массу серого камня и земли.
— Штурмовать её нам не прикажут.
— Не сейчас.
— А когда?
— По всем признакам — весной. До весны — блокада. Мы сейчас пришли усиливать блокадное кольцо.
Ковальчук коротко кивнул. Мы двинулись дальше.
К пяти часам вечера мы вышли на новую позицию — участок блокадной линии юго-западнее крепости, с уже подготовленными окопами, которыми до нас занимался сто тридцать первый пехотный полк, уходивший на переформирование. Нас встречал представитель штаба дивизии, капитан Гладков, с уточнениями по расстановке. Ковальчук с ним быстро прошёлся по карте. К шести мы уже размещались.
Мне по новой диспозиции досталась не землянка, а небольшая, тесная, но сухая дощатая хижина в двадцати шагах от ротной — та же роль, что у нас в старом расположении, но теперь уютнее: хижина была капитальная, с деревянным полом и небольшим окном, выходящим во двор. Фёдор Тихонович уже внёс в неё мои вещи — планшет, шинель, тюфяк, чёрный чайник, чёрную сумку с моим старым калужским бельём.