Я закрыл тетрадь. Положил её не под тюфяк — а в нагрудный карман шинели, как мне советовал Ржевский. Тюфяк у меня завтра утром будет скатан и оставлен в землянке, землянка будет пуста, в неё, по расписанию, в январе въедет какая-то другая рота чужого полка, которая меня не знает.
Тринадцатого декабря в пять сорок я стоял в строю перед ротной. Ковальчук перед ротой, на палочке, в шинели; рота — сто восемнадцать человек во взводном построении; обоз с пятнадцати санитарных и полковых повозок — в хвосте колонны, в ста шагах за нами.
Добрынин приехал из штаба полка в пять пятьдесят. Вышел из двуколки у ротной. Ковальчук коротко доложил — рота готова к маршу. Добрынин принял, прошёл перед строем, задержался у моей позиции на левом фланге.
— Мезенцев.
— Ваше высокоблагородие.
— Идёшь ты со связями роты, вместе с Ковальчуком. Фёдор Тихонович при обозе. Ржевский в санитарной. У вас всё в порядке?
— Всё, ваше высокоблагородие.
— Идёмте на марш.
Он встал перед ротой, коротко:
— Полк. Четвёртая рота. Направо. Марш.
Колонна тронулась. Снег под сапогами поскрипывал мелким, сухим, как у меня в октябре, когда я впервые вышел на стрельбище с Дороховым. Серое декабрьское утро медленно светлело на востоке. Мы пошли.
Первый день марша я запомнил смутно. Восемнадцать вёрст — это около двадцати пяти километров — по мёрзлой просёлочной дороге, местами с гололедью, местами с мокрым снегом на глине. Колонна шла медленно, со скоростью обоза. Мы втроём — Ковальчук на палочке, Бугров при обозе, я при санитарной повозке Ржевского — координировались короткими сигналами через Леонтьева и через пешего связного, которым в этот день работал рядовой Скирдов из третьего взвода, молодой, быстрый, двадцатилетний.
Ржевский в своей повозке лежал, одетый в тулуп поверх шинели, с подушкой под плечом. Я к нему подходил раз в час, на коротких остановках. У него боли в плече от тряски усилились, но Ляшко ему дал микстуру, которая притупляла. К вечеру, когда мы пришли в Зволень, у Ржевского уже был сон на последних двух вёрстах — Ляшко это посчитал нормальным.
В Зволене — селе на перекрёстке двух дорог, с разрушенной недавними боями церковью, в которой, по сведениям штаба дивизии, в октябре у австрияков был наблюдательный пункт, — мы разместились на постой. Рота легла в трёх больших крестьянских хатах у центральной дороги. Ковальчук — со мной в одной хате, вместе с Бугровым. Ржевский — в санитарной повозке под навесом во дворе, с Ляшко при нём. Фёдор Тихонович — вторая хата с обозными.
Я уснул быстро, без записи в тетрадь. У меня не осталось сил.