Строй распался. Я остался с Ковальчуком и Васильевым на секунду, потом Васильев коротко пожал мне руку, отошёл к своему взводу. Ковальчук:
— Серёга. Идём.
— Сейчас. Мне к Ржевскому.
— Знаю. Я с тобой, провожу.
Ржевский в санитарной повозке сидел в подушках, в чистой шинели поверх плеч — она была у него распахнута на груди, перевязь под ней. Увидев меня с крестом, он на секунду замолчал, потом:
— Мезенцев.
— Ваше высокоблагородие.
— Садитесь.
Я сел рядом с его повозкой, на ящик. Ковальчук встал в отдалении, дав нам минуту наедине.
— Крест. Повесил?
— Повесил, ваше высокоблагородие.
— Как в груди?
Я не сразу нашёлся с ответом, потом произнёс ровно.
— В груди — так, как мы с Добрыниным в Ведринах третьего декабря условились. Обязательство, не знак.
— Я это через полотнище слышал. У Добрынина в голосе было. Он это при вручении на мгновение показал — когда на меня за вашим плечом посмотрел. Я это заметил.
— Я тоже заметил.
— Хорошо. Мезенцев.
— Да.
— Ржевский, я. — Он коротко усмехнулся. — Я у себя тут в повозке с утра подумал одну вещь, которую я вам сейчас скажу. У меня к этой вашей бумаге двойственное было, я вам в этом признаюсь. С одной стороны — рад. С другой — у меня было внутри опасение: вы у меня в полку двух месяцев, сразу Георгий, плюс Крылов, плюс Вондрачек, плюс временное командование ротой, плюс Вяземский. Быстро. Слишком быстро для тёплой полковой ткани, в которой надо по одному шагу. Я в ноябре об этом Добрынина не предупреждал, потому что у Добрынина свои основания, и я ему не советник в политических вопросах. Но у меня сегодня, когда я через полотнище слушал, прошла одна маленькая мысль: вы это вручение берёте в руки не так, как берут крест мои типовые младшие. Вы его берёте — в ту самую тональность, которую мы с Добрыниным в ноябре-декабре пытались под вас подложить. Это — у меня внутри закрыло моё опасение.
— Благодарю, ваше высокоблагородие.
— Пишите Лизе сегодня вечером, если не написали ещё.
— Написал вчера. Она уйдёт сегодня с полковой сортировкой.
Ржевский молча наклонил голову. Мы посидели ещё с минуту. Потом он:
— Ступайте. У вас сегодня офицерский ужин в час дня. Добрынин там будет вас выделять, не прячьте крест под шинелью. Вольно носите.
— Так точно.
Я встал, попрощался. Ковальчук подошёл ко мне, тронул за плечо. Мы вдвоём пошли к штабной хате.
В штабной хате к часу дня уже собрался офицерский стол. Стол этот у сто двадцать девятого полка был особенный — длинный, на пятнадцать человек, который в обычные дни использовался для штабных собраний, а сегодня превратился в парадный. Посередине — скатерть (привезённая Козловым из обоза, как я потом узнал). По сторонам — кружки, простые фаянсовые тарелки, общая миска с квашеной капустой, отдельная — с солёными огурцами, холодная запеченная курица из полковой кухни, чёрный хлеб. К чаю — варенье из малины, привезённое Добрыниным, по его собственным словам, «из дома, оставалось с осени».