Карпов — напротив меня, в своей старой Туркестанской медали на груди, — выразился коротко:
— Прапорщик Мезенцев. Рад за вас. Моя неделя вам, о которой мы в ротной в декабре говорили, — у вас прошла в вашу пользу. Крест теперь у вас — а я в декабре свою военную биографию закрываю тем, что могу сказать: я наставил младшего на правильный путь. Это мне к отставке через год-полтора очень полезно в памяти.
— Спасибо, Иван Иванович.
— Не мне.
Ковальчук, подняв кружку во второй раз, коротко:
— Серёга. За тебя, за нас, за четвёртую. И за Ржевского, которого с нами сегодня физически нет, но которого с нами сегодня больше, чем кого бы то ни было.
Все снова встали. Вторая кружка поднялась. Выпили.
Около половины третьего, когда стол уже переходил на чай и варенье, Добрынин коротко попросил меня подойти к нему на минуту — через Козлова, тихо. Я встал, обошёл стол, подошёл. Добрынин жестом показал на коридор у штабной хаты. Я за ним.
Мы вышли в короткий коридор, где стоял сундук и где на стене висела полковая икона Николая Угодника — полковой покровитель. Добрынин у иконы задержался на секунду, перекрестился коротко, как человек, у которого это движение давно стало автоматическим.
— Мезенцев.
— Ваше высокоблагородие.
— Я тебе сейчас скажу одну вещь, и пусть она будет не при всех, а здесь, у полковой иконы, вдвоём.
— Слушаю.
— Ты мне сегодня утром на строю, когда крест брал, сделал одну вещь, которой ни один из моих младших за сорок лет моей полковой службы не делал. Ты у меня крест принял так, как я у тебя в Ведринах третьего декабря просил, — «не как личный, как полковой». И ты это на строю, перед всеми, у меня в лице это показал. Я это увидел в тот момент, когда ты мне на «в строй» повернулся. У тебя в глазах — было ровно то, что я у тебя в Ведринах попросил. Ни капли рисовки, ни капли юношеской гордости, ни капли ожидания следующего. Ровно, серьёзно, по-полковому.
— Ваше высокоблагородие.
— Мезенцев. Я тебе сейчас скажу одну вещь, которую я редко кому говорю, но которую ты у меня сегодня заслужил. Ты мне сегодня напоминаешь, зачем я сорок лет в этой армии.
Я посмотрел на него. У него в глазах было — что-то очень усталое, очень тёплое, очень старое, и совсем не полковое в обычном смысле слова. Это был не полковник Добрынин передо мной, а пожилой человек шестидесяти лет, у которого за плечами Плевна, Балканы, турки, полковые смотры, похороны друзей, и который на декабрьском снегу, в новом расположении под Перемышлем, впервые за долгое время нашёл перед собой того, в кого он готов был что-то положить из своего собственного.