Когда в переулке на неё напали те ублюдки, я на мгновение потерял контроль. Видеть, как чья-то грязная рука хватает её за волосы… В моей голове пульсировало только одно: «Мое. Не трогать». Я ломал их кости с холодным наслаждением, чувствуя, как внутри просыпается зверь, которого я дрессировал годами.
Когда я поднял её на руки, она была такой хрупкой. В машине я намеренно сел рядом, чувствуя её страх, её прерывистое дыхание. Мои пальцы коснулись её скулы, стирая кровь, и я сам едва не потерял голову от мягкости её кожи.
В её квартире, среди книг и уютных вещей, я чувствовал себя варваром. Она тряслась, наливая чай, и этот звон чашки о блюдце резал мне нервы. Когда я накрыл её руки своими, я ощутил её сталь. Она была напугана, но она не сломалась.
«Потому что ты — единственная честная вещь в этом городе», — сказал я ей. И это была правда. Теперь она — часть моей игры. И я не выпущу её из этой клетки, пока она сама не признает, что её место — рядом со мной.
Утро ворвалось в спальню Алисы не с мягким светом солнца, а с резким, тревожным осознанием: она — преступница. Она проснулась задолго до будильника, в пять утра, глядя в серый потолок, на котором плясали рваные тени от ветвей старого клена. Тело ныло после вчерашнего нападения, а скула отозвалась тупой, пульсирующей болью, стоило коснуться её краем подушки.
Алиса подошла к окну, стараясь не скрипеть половицами, и осторожно, едва заметным движением, отодвинула тяжелую штору. Черный внедорожник всё так же стоял у подъезда, припаркованный чуть в стороне от света фонаря. Охранники сменились, но их присутствие ощущалось как физическое давление, проникающее сквозь кирпичные стены дома. Они были не просто защитой — они были клеймом Дамиана на её жизни, невидимой цепью, которая тянулась от его холеной руки прямо к её горлу.
Она выбрала самый закрытый наряд из своего гардероба: темно-синий строгий костюм-двойку и шелковую блузку оттенка слоновой кости с высоким воротником-стойкой. Ей нужно было скрыть всё: и следы пальцев на шее, оставленные вчерашним ублюдком в переулке, и собственную дрожь.
Тщательный слой консилера на скуле почти скрыл синяк, но глаза — ввалившиеся, полные загнанного, лихорадочного блеска — выдавали её с головой.
Выйдя из подъезда, она столкнулась с одним из людей Громова. Это был высокий мужчина с короткой, почти военной стрижкой и старым шрамом, рассекающим левую бровь. Его звали Виктор. Он двигался с пугающей грацией натренированного хищника, его движения были экономными и точными.
— Доброе утро, Алиса Сергеевна. Прошу в машину, — он открыл заднюю дверь седана так спокойно, словно это был её личный водитель, а не надзиратель.