Внутри всё обрывается. Плавится. Орёт.
А снаружи я опускаю стену медду нами. Гладкую, ровную. Я строила её три года, я знаю каждый её кирпичик на ощупь.
— Здравствуйте, — говорю.
Голос спокойный.
Чудо, что спокойный. Внутри — крик, а наружу выходит «здравствуйте», как чужому, как мужчине, которого я впервые вижу.
— Вера Сергеевна, — кивает он.
И пробует моё отчество на язык. Медленно, с какой-то наглой, тягучей нежностью.
Раньше я была просто Вера. Его Вера.
Не смей.
— Будем работать вместе.
Работать. Вместе.
Два слова и приговор. Не уволиться, не сбежать, не спрятаться. Каждый день. Один этаж.
Я держу его взгляд. Это самое трудное, что я делала за три года. Держать этот взгляд и не отвести. Жилка на шее колотится так, что, кажется, видно через весь коридор. Только бы он не заметил. Только бы не понял, что внутри творится.
Заметил, сволочь. Я вижу по его глазам, что заметил. И что-то в них вспыхивает. Довольное. Хищное. Он складывает это куда-то себе, я знаю эту его манеру — собирать про меня улики.
Скотина.
Говорю про кабинет в конце коридора. Про документацию на почте. «Возникнут вопросы — пишите».
Пишите. Не разговаривайте со мной. Не подходите. Между нами теперь только текст на экране и так будет всегда, я за этим прослежу.
Отворачиваюсь к кофемашине.
Наливаю, смотрю только на струйку. Чёрное в белой чашке. Считаю про себя — раз, два, три. Лишь бы не на него.
— Спасибо, — говорит он мне в спину.
А потом тише. Так тихо, что только я слышу:
— Хорошо выглядишь, Вер.
Вер.
Одно слово и три года рассыпаются в труху.
Спина каменеет. Я чувствую это сама и ненавижу своё тело за то, что оно отзывается на его голос. За тепло, которое плеснуло вниз живота от звука моего имени из его рта.
Предатель.
Тело — предатель.
Я не оборачиваюсь.
Беру чашку спокойно, не пролив ни капли. Иду к своему столу. Спина прямая, шаг твёрдый. Я отрепетировала эту походку для худших дней своей жизни.
Вот он. Худший день моей жизни. Пришёл.
Сажусь. Ставлю чашку. Открываю монитор.
Не вижу ни одной буквы.
Цифры плывут. Графики плывут. Всё плывёт, потому что в горле стоит ком размером с эти три года, и я не дам ему подняться выше. Не здесь. Не при всех. Не при нём. Спиной чувствую, что он в своём стеклянном кабинете смотрит на меня. Изучает меня сквозь стекло. Раскладывает по полочкам, как раскладывал всегда.
Пусть смотрит.
Я не дам ему ничего. Ни взгляда лишнего. Ни слова. Ни тени реакции. Перетерплю, передержу и он поймёт, что здесь для него пусто. Выжженное поле. Ничего не растёт.
Я повторяю это себе.Раз за разом. Будто, если повторить достаточно, то сама поверю.