Я рожала этого Халка целые сутки, с меня стекли литры пота, а голос осип и не восстанавливался неделю. Исаев мирно проспал ровно двадцать три часа, а потом ему вручили орущий комок, который вмиг затих.
В тот момент я простила ему все и полюбила еще сильней.
– Я… жабенок, пап, – сказал с таким горем в голосе, что на какой-то момент мне стало не по себе.
Костя внимательно смотрит на сына.
В груди от этой картины пекло, прожигающее насквозь. У них абсолютно одинаковые глаза, мимика, форма бровей. Да даже волосы один в один: вьются, если их вовремя не подстричь.
Их будто отксерили. И ксероксом выступила я.
– А почему не принц? – вдруг спрашивает. Исаев удивил.
– Принца играет Руслан.
Буква “р” у Ромика проблемная. Наш юный француз произносит ее журчаще. И это так мило, но к логопеду надо бы записаться.
– Есть еще, кхм, птица. Вроде как, – вопросительно смотрит на меня и ищет поддержки.
Господин Исаев не знает “Дюймовочку”? Господи, он цитирует и апеллирует законами как жонглер, а тут…
– Я хотел быть кротом! – почти выкрикивает сын.
Мы застываем и как рыбы открывает рты, но ни звука не произносим. Мне хочется смеяться, но делать этого нельзя. Как говорится во всяких умных книгах, чтобы не задеть чувства ребенка.
Исаев же, наверное, вспоминает, причем вообще здесь крот.
– А почему именно кротом?
– Ну как, почему? – довольно по-взрослому вздыхает и снимает шапку лягушонка.
Слышу треск ниток, и нервы позвякивают от страха. Я шила этот дурацкий зеленый костюм несколько недель!
– Он богат и недурен собой. Если бы я был кротом, я бы не позволил Дюймовочке сбежать. Какая девчонка согласится быть с Русланом?
О боже, это французское “р” сводит меня с ума.
– У него даже корона принца ненастоящая, – выплевывает свои детские ругательства.
Раньше я думала, как мне утереть нос Назаровой Карине, а теперь думаю над тем, как бы убедить Ромика, что жабенок тоже хороший персонаж сказки.
Сын устало снимает многострадальный костюм и уходит к себе в комнату. Мы с мужем смотрим вслед, пока за сыном не закрывается дверь, и ныряем в объятия друг друга.
– Ну привет, муж.
– Жабенок, крот… Я вот, помню, играл звездочета.
– Ух ты! Есть фотки?
– Ни за что и никогда, Исаева.
– Я твоя жена. Имею права знать, каким мой муж был звездочетом.
Костик широко улыбается. Так, как он это делает только для меня и своей семьи.
По телу тут же прокатывается знакомая волна, которую я назвала “волна любви”. Пальчики на ногах поджимаются, сердце порхает в грудной клетке, и из глаз только светлые лучики не бросаются.
Костик обводит меня уже помутневшим взглядом и коротко отвлекается на закрытую дверь детской. Там тишина. И теснее прижимает меня к себе, накрывая мои губы своими.