В коридоре сталкиваемся с ней, и я понимаю, что она… плакала, черт возьми. Глаза чуть припухли, и они красные.
В груди зверское чувство рождается. Вырывается, ломая кости.
– Что-то случилось?
– Ничего, – Аленка говорит через улыбку, которую вряд ли можно назвать открытой и радостной.
Ее пальцы цепляют пуговицы плаща, и я вижу, как трясутся ее руки. Алена психует, тут же начинает дергать ни в чем не повинную вещь.
Самого всего перетирает в муку.
У нас с ней больше нет друг от друга секретов и тайн, но сейчас чувствую, что Ольшанская мне что-то недоговаривает. Будто боится. Это… сбивает. Конкретно так. Первое, что начинаю делать, – искать свой косяк.
– Пойдем, выйдем?
Помогаю снова надеть плащ, беру Аленку под руку и под вопросительные взгляды присутствующих вывожу ее в сад.
– Ты лучше скажи, зачем мы здесь?
Ее глаза кажутся сейчас такими большими, почти прозрачными. Только радужка вкусного коньячного оттенка. А раньше была орехового.
Хочется прижать ее к себе и никогда не отпускать. Сердце на атомы расщепляется от того, какая она сейчас передо мной. Тонкая, хрупкая, ранимая. Губки еще эти ее пухленькие и обиженно-надутые.
Кровь вниз сливается, член оживает.
– Сюрприз хотел сделать?
Ольшанская хмурится, взгляд бегает по мне. Вдруг так хорошо становится. Внутри какие-то метаморфозы происходят, и я отчего-то понимаю, что все у нас будет. Волнение сменяется предвкушением, и я достаю коробочку из кармана.
– Что это? – опасливо спрашивает.
Дыхание учащается.
Просто позвать замуж? Сказать что-то высокопарное, стих прочитать?
Ерунда какая-то…
– Ален…
– Там кольцо, что ль? – улыбка расцветает на ее лице, глаз не отвести.
А я туплю. В такой момент попросту туплю. Как бы ни готовился, ни писал речь, а я ее писал. Как перед судом, твою мать.
– Кольцо.
– Красиво, наверное.
Вот блин!
Открываю коробочку и протягиваю Аленке.
Ольшанская ведет себя более уверенно, чем я. Меня же как по рельсам прокатывают. Состояние, которое я еще никогда не проживал.
– Я тут подумал…
– Уфф, Исаев!
– Выйдешь за меня?
Кажется, кровь застывает и перестает течь в венах в ожидании ответа. Дыхание останавливается до боли в легких, а пальцы так плотно сжали маленькую коробочку, что вот-вот можно услышать треск пластиковых деталей.
А Ольшанская медлит с ответом.
Словно специально заставляет меня все это чувствовать.
– Долго же ты думал, Костик, – с упреком говорит. – Какой же ты дурак, Исаев!
На ее лице вижу тень гнева, который тут же сменяется радостью. Аленка с облегчением выдыхает, даже глаза приобретают прежний ореховый оттенок.