В ответ Сергей впал в оцепенение. Ее мысль казалась настолько абсурдной, что на миг лишила дара речи. Как сказать ей об этом, не вызвав гнев? Как объяснить, что его гениальные идеи разбиваются о суровую реальность, а ее фантазии, напротив, обретают чудовищные формы?
— Ладно, не стоит так пугаться, — усмехнулась Великая Мать, и в ее ледяном голосе вдруг проскользнули какие-то теплые нотки, словно «снежная королева», устав от вечной зимы, внезапно оттаяла под лучами весеннего солнца. — Если ничего не получается с этими злосчастными «лыжами», может, стоит сосредоточиться на других, более перспективных направлениях?
Она на секунду замолчала, словно обдумывая что-то, а потом, с еще более обезоруживающей улыбкой, произнесла:
— И знаешь что… я тут подумала… зря я отобрала у тебя этот пресловутый «ящик со знаниями». Ты прав, тебе надо дать больше свободы, больше возможностей для творчества. Сегодня его принесут в твою келью. Пусть твой труд станет более продуктивным, а мои надежды — оправданными.
Звягинцев не верил своим ушам. Неужели это конец его унижениям? Неужели он, наконец, сможет вздохнуть полной грудью и приступить к настоящей работе?
Видя его замешательство, словно клубок нитей, внезапно запутавшийся в руках неопытного прядильщика, Великая Мать разразилась глубоким, раскатистым хохотом. Смех ее, казалось, вибрировал в самой земле, неся в себе толику покровительственного снисхождения и древней мудрости, от которой Сергею стало не по себе.
— Довольно. Ступай, — ее голос, властный и окончательный, словно приговор судьбы, отсек всякую возможность для дальнейших вопросов или промедления.
Две молчаливые сестры-надсмотрщицы, подхватили Сергея. Они не повели его обратно в сумрачную, сырую келью, ставшую за последнее время его темницей, но свернули в другой коридор, ведущий в неожиданно светлое и явно более гостеприимное помещение.
Это была не келья, а скорее комната для гостя, куда солнечные лучи проникали сквозь узкое, но чистое окно, отбрасывая на пол причудливые узоры. В центре стоял крепкий деревянный стол, гладко отполированный годами использования, источающий легкий аромат вековой древесины. Рядом — скромная тумбочка, чья дверца, казалось, хранила свои маленькие секреты. Но что поразило Сергея больше всего, что заставило его замереть на пороге, так это кровать: высокая, застланная свежим, накрахмаленным льном, с настоящей, пухлой периной, обещающей блаженство после жестких нар, к которым он уже успел привыкнуть.
На столе же, аккуратно расставленные, лежали припасы для письма: изящная чернильница с мерцающей внутри черной, как полночь, жидкостью и стопка плотных, шероховатых листов пергамента — или, быть может, той самой грубой средневековой бумаги, что впитала в себя запахи леса и древности.