— Ай! Неть. Не нада!
— Нада! Ещё как нада!
— Эй, городская. Олька! О-оля-я-я!
Обернулась. Вообще-то, по-настоящему меня зовут Ольхой, но это большой секрет. В свидетельстве о рождении и прочих важных бумажках записано официальное имя: Белова Ольга Борисовна. Ну и на Олю, Оленьку, Ольку и Оленёнка я тоже откликаюсь.
Над кривым забором висели две вихрастые головы: деревенские ребята, с которыми мы вместе носились по лесу и играли на озере.
— Айда с нами, через костры прыгать!
— Через костры? — я сомнением нахмурилась, позволяя Галчонку сползти на землю. — А не рано?
До Ивана Купала оставалось вроде бы ещё две недели, не меньше.
— Почему рано? — ухмыльнулась веснушчатая собеседница. — Прохладно, конечно, но если тепла ждать, то и лето закончится. Пошли давай! Искупаемся. Потанцуем. Картошечки напечем!
Я очень ярко представила себе всё это — костёр, картошка, из луков ещё наверняка будут стрелять, кто-нибудь из старших гитару притащит. Даже дёрнулась, было. Но тут же опомнилась. Оглянулась на дом, где сражалась с отсыревшими спичками мачеха. Сжала зубы.
— Не могу, — сказала, тихо. — Наказана.
— Ну и ладно, — пожали плечами в ответ. — Бывай тогда.
И убежали. А мне отчаянно захотелось плакать. И без того на душе было душно, словно перед грозой, а теперь и вовсе навалилось, не вздохнуть, не выдохнуть, будто камень на шею повесили. Как же оно всё!..
Из пучины жалости к себе меня вырвал подозрительный шорох. Да ёлки же палки! Петька-то где?
Я оглянулась. Разумеется, Первый Галчонок, пользуясь случаем, полез к клятой поленнице. И сейчас, вот прямо сейчас, обрушит её на себя! Я и сама не поняла, когда очутилась рядом, как успела выхватить мелкого поганца из-под падающей на него горы чурбаков. Отскочила прочь, стараясь не попасть под сыплющийся с грохотом прямо на голову стратегический запас топлива.
— Ну что, доволен? Доволен теперь? Мёдом тебе там было намазано, да? Посмотри, что наделал! — я в сердцах пнула подвернувшееся под ногу полено и, конечно, ушибла палец. — А собирать кому? Кому, я спрашиваю?
Впрочем, понятно было, кому. Не великому же скалолазу. И не его недотёпистой матушке, у которой всё тухла и тухла горелка и, похоже, закончились спички.
Первый Галчонок сунулся было к пока ещё не разворошённой горе хвороста, получил по попе, захныкал. Я же почувствовала неодолимое желание заплакать само́й.
— Да чтоб ты провалился, гадёныш! — прорыдала срывающимся голосом. — Пусть кому надо, тот тебя и воспитывает! А я больше не могу. Не могу! Больше!
И в это мгновение вдруг стало оглушительно тихо. И зябко. Я высморкалась, отбросила с лица волосы и успокоилась как-то резко, сразу. Нагнулась, подбирая отлетевшие в сторону дрова.