— Зато полно детей постарше. Со всего садоводства собрались, и с деревни ещё прибежали — мне что было, её не пускать? Так для этого нужно хотя бы, чтоб у меня разрешенья спросили! — в голосе Галки на́чали позвякивать нехорошие такие металлические нотки.
Я поёжилась. Позволения и правда ни у кого не просила, только крикнула, убегая, мол, на озеро идём. Так ведь если спрашивать — меня и пускать не будут! Посадят картошку чистить или присматривать за галчатами. И так уже всё утро с ними возилась.
— Я доверяю тебе детей. И, уходя из дома, должен знать, что они под присмотром. Все трое, Галя! Не только младшие.
Я сморщила нос. Это что, папа намекает, будто Галка ко мне хуже относится потому, что не родная мать, а мачеха? Ну, так-то да, нашли новость. С другой стороны — несправедливо. В свои зрелые, практически предпенсионные двенадцать лет я была существом осознанным и вполне самостоятельным. Не нуждалась в пригляде от всяких там… галок. О галчатах своих пусть заботится. Сейчас как разбудит их воплями — мало никому не покажется!
— Ты, ты!.. — мачеха чуть не задохнулась от возмущения, а голос её уже совсем опасно звенел. — Ты бросил меня здесь, в этом сарае, одну, с детьми на руках! Я просто разрываюсь совсем, не сплю, даже поесть не успеваю! У Юры зубки режутся, Петя лезет везде, утром чуть буфет на себя не уронил, а эта, твоя, меня не слушает, дерзит, не помогает. Тебя нет, никогда нет, а я тут с ними одна, одна!..
Ну вот это точно было несправедливо. Отец специально снял дачу неподалёку от объекта, который должен был этим летом строить. Он действительно пропадал там целыми днями, без выходных — но вечерами приезжал почти всегда. Дёрганая, похожая на всколоченную кикимору Галка выходила к нему навстречу, совала верещащего Второго Галчонка, и, натыкаясь на стены, возвращалась в дом, чтобы без чувств рухнуть в постель. Папа с ребёнком на руках ел остывающий на столе ужин, каким-то чудом чудесным укачивал мелкого паршивца и укладывал спать, а сам возвращался во двор: нарубить дров, наносить воды, нагреть бадью. Закатывал рукава и под жемчужно-сияющим небом белых ночей стирал изгвазданные пелёнки. Спал пару коротких часов, чтобы ни свет ни заря подняться опять на работу.
Мне не было его жаль, вот ничуть. Получил то, что хотел. Пусть наслаждается.
— Нас в детстве никто за руку не водил! — продолжала бушевать великая папенькина любовь. — Мы все так росли. И ничего, нормально выросли!
— Выросли. Те, кто шею себе не свернул, те — выросли.
Повисла нехорошая пауза.
— Тогда сам объясни ей! — голос Галка уже вовсе не сдерживала. — Меня она слушать не желает. Нарочно назло всё сделает и…