— И всё же, у вас прослеживается определённый вкус на женщин, Теодор, — говорила Синицина-старшая, — Меня своими чарами околдовать вы даже не пытались.
— Не скрою, госпожа Синицина, не скрою. Впрочем, и своих попыток я пока не оставил. Анна меня… увлекла. Просто жду момента, — улыбнулся он, — Моя любовь к вашему типажу передалась сыну!
Женщина задрала бровь и сначала глянула на мужчину, а затем на двух деток, садящихся спереди.
Катя и Теодор-младший молчали. По пути они особо не разговаривали, а сейчас, когда, казалось бы, идеальный момент скоротать время, разговор не клеился. Теодор пытался! И про Европу, и про меч, и про балы и театры!
— Я был в самом большом театре мира! Представь! — всё пытался он, — Он как всё это здание! И там… там сцены такииие были, в них даже можно было участвовать! Там как в жизни всё разыгрывалось, и ещё опера…
— Да плевать мне на театры… — пробубнила девочка.
Теодор замолчал. Они лишь глянул на девочку, сцепил зубы и сжал рукоять кинжала — проклятого орудия «Миазма».
На Кате не было лица. Она смотрела на перила балкона, и никакие диалоги ей интересны не были. Взгляд пустой. Мысли где-то там, явно не здесь.
— Да всё… должно быть не так… — её губки затряслись, она поджала под себя колени и уткнула в них лицо, — Почему всё не так, как я хочу⁈ Я не этого хотела! Я… я не хочу… чтобы всё так…
Она всё сильнее и сильнее обнимала свои ноги, а ручки её дрожали.
Теодор понимает… что всё это бессмысленно. Вот он смотрит на эту красивую, зеленоглазую девочку, и понимает, что она не с ним. Она не здесь. И нет у Теодора того, чтобы проломить эту стену.
— Тупая кореянка… тупые дела… тупое всё! Дебильное… дебильное, дебильное! – с её кожи посыпалась мерцающая пыльца, — Я хочу, чтобы всё было по-моему!
Она подняла голову и глянула вниз блестящими от влаги глазами. Девочка внимательно осматривала каждую мелкую голову, в попытке разглядеть одно конкретное лицо.
И разглядела.
Михаэль уже сидел. Вот он! Его трудно не заметить! И он… тяжело дышал. Зрение Кати внезапно сильно улучшилось, и она могла разглядеть его лицо. Его длинные реснички, густые бровки, забавный нос как у его мамы.
И бледное, вспотевшее лицо.
Он задрал голову, прикрыл глаза и тяжело дышал, будто пытался прийти в себя. Затем он схватился за голову, словно в отчаянии, сгорбился и нервно затопал ногой.
«Ч-что с ним? Ему нехорошо…», — Катя встала, вытянула голову и нахмурилась, — «Что с Мишей?..»
И тут он дёргается, и резко на неё поворачивается!
Катя дёргается от этого не меньше и быстро садится! И в этот же момент, пока она пыталась переварить мысли, перед ней прошёл парень в кожаной крутке и с алой книжкой в руках.