— Не может такого… — попыталась сказать она, но Теодор её перебил.
— Ты всё ещё здесь? — спросил он.
У меня дёрнулся глаз.
Ха?..
*Просьба пройти в главный актовый зал* , — раздался диктор в колонках. Поднялось бормотание, и все тут же засуетились в одну сторону.
— Катя, подозреваю, мы одного поля ягодки. Ты тоже в випке? Не хочешь сесть рядом? А то одному про-о-осто скучно! — сказал Теодор и, улыбнувшись… предложил Кате руку.
Чтобы проводить её как кавалер, как учили на этикете.
И она подняла свою.
Погоди. Нет. Нет-нет, она сейчас возьмёт его за руку. Она… она возьмёт за руку другого мальчика! Не как на утреннике, а как… как кавалера, как девочка и мальчик!
Катя поднимает руку, подводит её к ладошке Теодора и останавливается. Она хмурится, глядя на свои пальчики, поджимает губки, а её дыхание углубляется.
А затем мельком смотрит на меня.
— Ну… раз настаиваешь, — она вздыхает, сжимает кулачок и уводит руку, поджимая её к себе.
У Теодора дёрнулась бровь, и он тут же сжал свою руку, уводя её к себе.
И они развернулись, уходя вместе, но порознь.
«А что… а что мне мешает?», — думал я, — «Я ведь тоже могу её позвать. Зал там астрономический, и мест будет полно…», — волнение разгоняет сердце, — «И я ведь… я ведь тоже могу позвать!»
Реально, что мешает? Теодор намеренно меня принижал, хвастался и возвышал, и почему я молчал? Почему мне просто… не сделать ровно так же?
Может она этого и ждёт? Может она сама хочет, но из-за гадского характера ни слова не скажет? Или… она обиделась из-за того случая? И тогда Она решилась, а я что, не могу? Я ведь тоже могу её позвать. И они не сядут вместе. И не продолжат болтать!
— Катя, я… — тяну руку.
— Ах, дела сердечные. У детей! Порой забываю, что вы тоже люди, только маленькие.
И тут раздаётся юношеский тихий голос, а на мою шею ложится прохладная рука мертвеца.
— Ни звука, малой. Дёрнешься, пискнешь, ослушаешься — я превращу твою дорогую девочку в вопящий кусок мяса. А следом и тебя.
Я замер. Ужас парализовал моё тело, как я начал ощущать, словно склизкие, ледяные и колкие щупальца начинают оплетать… мою душу.
— Она ведь тоже тебя звала? Демономания? Поразительно. О тебе не предупреждали. Мне говорили, что я один такой. Но вот, оказывается, двое , — слышу, как он улыбается, — Два Отродья Люцифера.
— «Агент, почему замерли? Что-то не так?»
— А теперь, братец, ты ответишь Храмовникам, что всё хорошо. А иначе… , — он постукивает по моей шее, — Ты услышишь какого это, когда душа уродует тело.